— Бруно к господину, Бруно к господину! — молнией пронеслось по замку.
Это был вернейший и ближайший помощник Гью Гисбурна. Много лет уже ни одно тёмное дело не обходилось без его участия. И что удивительно — печать порока, столь явная на лице господина, была совершенно незаметна на лице престарелого слуги, напротив — его спокойная осанка и благообразные черты внушали доверие. Только очень тонкого знатока человеческих душ мог бы насторожить слегка бегающий лукаво-плутовской взгляд. Бруно, несмотря на особое расположение к нему, не рисковал раздражать господина долгим ожиданием, он заспешил по лестнице со всем проворством, на какое были способны его старые ноги.
— Что прикажешь, милостивый господин? — почтительно сказал, входя и преклоняя колено перед спиной в лошадиной шкуре (сэр Гью всё ещё упорно смотрел в окно).
— Мне надоели Гентингдоны, — сказал тот, не оборачиваясь. — Вчера этот мальчишка капеллан… Нет! — резко перебил он себя и, повернувшись к Бруно, стукнул кулаком по столу. — Десять лет тому назад, ты помнишь? Мне, Гью Гисбурну, отказали в руке девчонки, род которой ниже моего рода. Десять лет терплю я это, и ты до сих пор не придумал ничего, чтобы потешить моё сердце и отомстить за обиду. Мне надоело это! Придумай, старая лисица, не то познакомишься со своей тёзкой!
Бруно, размышляя, опустил голову. Медлить было нельзя — когда у господина вот так вздувались жилы на лбу, нужно было действовать. Но как? Замок Гентингдонов неприступен, и король строго следит за тем, чтобы бароны не заводили между собой войн, как это бывало в прежние времена. Да и не в привычках благородного сэра Гью подставлять голову там, где можно было взять хитростью…
— Есть одно средство, господин, — наконец заговорил он, поднимая голову и выпрямляясь. — Благородная госпожа Элеонора раз в неделю выезжает на соколиную охоту. Не очень она это любит, но рада доставить сыну удовольствие. Ей самой-то каждой пичуги жалко, монашкой ей быть, а не женой знатного рыцаря, — насмешливо добавил он, но, взглянув на господина, осёкся.
— О ком говоришь, собака? — синея от бешенства, сэр Гью схватился за пояс — один из испанских кинжалов, с которым он не расставался и во сне, мелькнул в воздухе и вонзился в стену. Бруно, знавший нрав господина, едва успел уклониться.
— Прости, господин! — поспешно сказал он и, бледнея, упал на колени, — никогда нельзя сказать, чем кончится гнев Гисбурна. Но тот вполне удовлетворился очевидным испугом Бруно — ему нужны были его советы.
— Ладно, говори дело, — мрачно проворчал он, опускаясь в кресло.
— Благородная госпожа Элеонора будет возвращаться с охоты, — начал излагать свой план старый слуга, осторожно поднимаясь с колен. — У самых ворот её встретит пилигрим — изнурённый, просящий приюта. Она добра, господин, — нерешительно прибавил он и покосился на кинжал, ещё дрожавший в стене, — и она любопытна, как все женщины, она впустит пилигрима в замок и будет слушать его рассказы о святой земле, — пилигрим много видел и сумеет её позабавить. Ручаюсь, что, накормив, она оставит его отдохнуть после трудного пути. Пилигрим же ночью найдёт способ отворить ворота и спустить мост. — Бруно выдержал искусную паузу, внимательно изучая лицо господина, и прибавил, понизив голос: — Пилигримом буду я, господин.
Большинство лиц хорошеет от улыбки, некоторые от улыбки не меняются, но трудно было бы найти лицо, которое улыбка делала таким безобразным, как и без того страшное лицо Гью Гисбурна. Его маленькие глаза совсем почти скрылись под нависшими веками и заблестели оттуда, как раскалённые уголья, узкогубый рот скривился на сторону, открывая торчащие вперёд широкие жёлтые зубы, а хриплое рычание, которое он издал, не показалось бы смехом и дикому зверю. Сам будущий пилигрим оробел и отшатнулся. Но уже в следующее мгновение дикая радость сбежала с лица господина и оно приняло своё обычное злобно-угрюмое выражение.
— Иди и делай, — коротко бросил он и головой указал на дверь.
Вечером в людской Бруно делился с приятелем-слугой:
— Ты знаешь, я не боюсь ни бога, ни чёрта, Боб, но когда господин смеётся, у меня гнутся колени. Смилуйся, божья матерь, над теми, кто вызовет его смех!
В эту ночь случайные прохожие со страхом оглядывались на огонь, горевший в угловой башне замка.
— Старый коршун опять не спит, — шёпотом говорили они. — Смилуйся, божья матерь, над теми, кто помешал ему спать!