— Я… я не совсем тебя понимаю, святой отец, — промолвил наконец горбун неуверенным голосом, но его беспокойные глаза мгновенно и хищно вспыхнули: настоятель Стаффордского монастыря никогда не тратил слов понапрасну.
Продолжая перебирать чётки, монах слегка поднял голову. Два взгляда встретились. Мгновение и тяжёлые веки снова опустились так быстро и непроницаемо, что горбун готов был подумать — уж не почудилось ли ему блеснувшее под ними колкое и насмешливое презрение. Но голос отца Амвросия был по-прежнему мягок и благосклонен. Казалось, он поглощён глупой болтовнёй шерифа, смеялся и взгляд его теперь был добродушен, чужд коварства и затаённых мыслей. Он играл с горбуном, как кошка с мышью. Тот понимал это, и злоба кипела в его душе. Но приходилось мириться. Он чувствовал: монах не скажет ничего, если не посулить хорошей награды.
Наконец барон Локслей не выдержал:
— Святой отец, — заговорил он, наклонившись в его сторону, — признаюсь, моя голова отяжелела от мальвазии. Выскажись яснее, прошу тебя. Я… — тут он запнулся. Жадность, возмущавшаяся при мысли о том, что придётся раскошелиться, душила его. — Я… ничего не пожалею за услуги. Научи меня, что делать, и ты обогатишься, — торопливо договорил он и, не спуская глаз с монаха, нетерпеливо ждал ответа.
Сгустившиеся в углах обширной залы тени, казалось, тоже с напряжением ждали ответа. Мирно похрапывал в своём кресле сражённый мальвазией шериф. И беззвучно смеялся на дверце резного поставца для посуды языческий божок.
Две головы низко склонились над столом, приблизившись друг к другу настолько, что золотистые вьющиеся волосы, так похожие на косы покойной сестры Элеоноры, коснулись чёрных жёстких волос священника.
— Завещание ещё не обнародовано, — послышался тихий шёпот монаха. — Так почему бы не найтись другому. В нём покойный сэр Уильям, обеспокоенный тем, что после его смерти сын может оказаться недостойным своего высокого звания, передаёт все свои имения в полную собственность сэру Эгберту Локслею, родному дяде сына, с тем, чтобы тот по совершеннолетию племянника вернул ему имения и деньги, если… если племянник будет того достоин. При этом, — в голосе монаха появились металлические нотки, — сэр Уильям Фицус отказал монастырю святого Петра в городе Стаффорде в вечное владение, за поминовение его души, манор Денсберри с его принадлежностями — мужчинами и женщинами, плугами, стадом свиней и мельницей.
Монах проговорил это без запинки, мерным голосом, как бы читая по книге, — видимо, имущество манора, граничившего с землями его монастыря, было ему хорошо знакомо.
Резким движением Эгберт Локслей выпрямился, рука его, лежавшая на столе, конвульсивно дёрнулась и опрокинула кубок с мальвазией, густое вино разлилось по столу.
— Но это… это — лучший манор во владениях Гентингдонов! — воскликнул он. — Ты недурно осведомлён о нём, святой отец!
— А кто же сказал тебе, благородный рыцарь, что церкви должна достаться наихудшая часть? — спокойно, не меняя позы, ответил монах. — Особенно, когда она… — тут в голосе его прозвучала насмешка, но такая язвительная, что горбун съёжился, как от удара хлыстом, — особенно, когда церковь должна при этом озаботиться прощением грехов не только усопшего, но и его уважаемого шурина.
Монах выдержал достаточно долгую паузу, чтобы всё, сказанное им хорошенько запечатлелось в смятенном мозгу сэра Эгберта, и прибавил небрежным тоном, откидываясь на спинку кресла и снова принимаясь за свои чётки:
— Не забудь, уважаемый рыцарь, что за хлопоты по утверждению наследства за тобой наш почтенный хозяин, шериф Стаффордский, получит манор Престон. В нём, напомню, две гайды земли, восемь вилланов, четыре раба, два плуга и мельница.
В комнате воцарилось молчание, нарушаемое лишь звучными всхрапываниями шерифа да лёгким шелестом чёток. Барон Локслей, бледный, со сжатыми губами и блуждающим взглядом был похож на привидение. На лбу его выступил пот и золотистая прядь волос упала на глаза. Он отвёл её нетерпеливым движением.
— Это… это… что такое? — раздался вдруг хриплый голос шерифа.
С трудом протирая запухшие глаза, он другой рукой указывал на освещённую мигающей свечой резную дверцу поставца для посуды. — Что такое? — продолжал он с пьяным упорством, стараясь стряхнуть остатки тяжёлого сна. — Провались я на этом… я хочу сказать — клянусь оковами святого Петра, если этот смеющийся божок не похож как две капли воды на тебя, преподобный отец. Что за бесовское дельце обстряпали вы тут, пока я малость вздремнул после обеда?