— Какого дельца, почтенный сэр? — осведомился гость скорее из вежливости, чем из любопытства: его после дальней дороги и выпивки неодолимо разбирал сон.
Хозяин замка самодовольно усмехнулся:
— Видел ты оборванца тут в комнате, когда вошёл? Крепким фермером он был, свободным держателем, и немало труда и денег потратил я, чтобы его разорить. Три сына у него, а главное… — и тут глаза сэра Эгберта сузились и заблестели острым блеском. — а главное… дочь красавица.
— Прикажи привести сюда… — заплетающимся языком пробормотал сэр Арнульф и поднял было кулак, чтобы ударить по столу, но почему-то лишь с удивлением посмотрел на него и осторожно опустил.
— Привести можно, — пожав плечами, отвечал горбун, — да три брата и отец — отчаянные головы, вступятся за честь девицы, точно… — горбун резко хихикнул, — точно у этих скотов может быть честь… Но я всё обдумал, — продолжал он оживлённо. — Мои молодцы ловко поработали и разорили их дотла. Им оставалась продажа. А тут верный мой человек убедил старика отдаться мне в рабство добровольно. За это я заплатил их долги, дал кусок своей земли и обещал их врозь не продавать. Обещал… но в грамоту поместить это… забыл. — Сэр Эгберт опять засмеялся и встал из-за стола. — Сегодня дурень подписал грамоту, — хвастливо добавил он. — Мы с тобой попируем у отца Бенедикта, а тем временем парни и старик будут проданы подальше и врозь — матросами на королевские корабли. А красавица… дождётся меня.
Ответом ему, вместо ожидаемого одобрения, был громкий храп. Благородный рыцарь де Бур крепко спал, положив голову на усеянный костями стол. Горбун досадливо пожал плечами, но тотчас же усмехнулся:
— Тем лучше, — пробормотал он, — моим языком доброе испанское вино наболтало лишнего. — И, хлопнув в ладоши, он указал вошедшим слугам на спящего гостя. — Отнести, — приказал отрывисто, — в зелёную комнату. Да осторожнее, бездельники.
С этими милостивыми словами, слегка пошатываясь, горбун вышел из комнаты. Слуга Джим свечой освещал ему путь и отворял двери, осторожно поддерживая господина под локоть. Затем он почтительно раздел горбуна и, прикрыв его тощее тело шёлковым, подбитым мехом одеялом, вышел из комнаты и долго стоял, взявшись за ручку двери и покачивая головой.
— Святой Стефан, помоги мне разобраться в этом чёртовом деле, — прошептал он. — На что ему понадобилось закабалить дядюшку Перре?.. Землю дал, хижину, с виду как будто бы всё гладко. Но, думается мне, в каждом деле господина торчит кончик уха дьявола. Уж не Лиззи ли моя приглянулась? Ну, не сносить мне тогда головы, но и его горбатой спине не сдобровать. — И, продолжая бормотать и покачивать головой, он направился по крутой каменной лестнице вниз в людскую.
Глава XXIV
Багровая зловещая луна поднялась из-за косматых елей и рассыпала красноватый блеск в водах беззаботной речки Дув. В лунном свете неуклюжие, поросшие мхом, крыши хижин деревушки Локслей мало чем отличались от тёмных кустов ивняка. Беспорядочно толпились они, образуя подобие улицы, а некоторые от реки спускались по склону и в одиночку доходили до самой опушки господского леса.
Кое-где сквозь щели задвинутых досками окон пробивался слабый свет: трудовой день хозяек ещё не кончился. Одни пряли (у кого было что прясть), другие варили (у кого было что варить), третьи думали о том, что они будут прясть и варить завтра. Царица Забота, изгнанная с улиц величавым спокойствием ночи, продолжала властвовать в домах своих верных подданных.
Особенно жалкой была хижина, стоявшая на самом берегу. Всё внутреннее её убранство состояло из кучи сена, прикрытого кусками рваного тряпья, стола из неотёсанных досок, опиравшегося на вбитые в землю колья, четырёх чурбанов, заменявших табуреты, нескольких плоских камней, на которых дымил и трещал сырой хворост. В углу на земляном полу стояла деревянная ступа с пестиком, служившая для размельчения древесной коры — основы «хлеба» бедняков. Муки в нём почти не было и вообще обитателям хижины вряд ли был знаком вкус чистого хлеба.
Красноватый свет очага вспыхнул и осветил молодую девушку в платье из грубого домашнего холста, стоявшую около стола. В дымных пляшущих тенях на минуту выступило молодое лицо, большие серые глаза под прямыми бровями и гладко зачёсанные мягкие русые волосы. Девушка была очень молода и на лице её забавно и трогательно смешивались юная беззаботность и хозяйская озабоченность. Девушка поставила на стол чашку дымящейся овсяной похлёбки и, разломив небольшой тёмный хлеб на четыре куска, обернулась: