Обсуждение уже началось, когда она возникла в дверях. Неловкое молчание
вызвало улыбку на её лице, невысказанные слова застыли на губах. Жемчуг на шее вместе с
розовой рубашкой и лиловой юбкой выглядели воплощением притворной нежности. Смело
приблизившись к императору, она спросила:
- Я тоже помогу освободить столицу?
- Думаю, что нет. Иламид слишком сильно пострадал, чтобы его оставлять.
Принцесса насмешливо улыбнулась, в ответ леди Кейри бросила разгневанный взор, но
оставил свои мысли при себе и обсуждение продолжалось. На сей раз Орозена не могла им
помочь, разместившиеся на берегах племена обязательно предупредят своих. В порту
император выстроил самые разнообразные укрепления, защитив этот квартал даже сильнее
собственного дворца.
- Да уж, выходит, я сам вырыл себе могилу, - вздохнул он сокрушённо.
- Ваше Величество, ну почему вы так легко опустили руки Нельзя уступить, победа нужна
любой ценой! Фениксы и грифоны у нас ещё остались. Отлично.
Дераифа подошла к слишком высокому для неё стулу, попыталась на нег влезть, но
внезапно Манделас легко подхватил её и усадил. У Мелодлин от изумления отвисла челюсть.
Мельком глянув на Антривию и Лармарена, она поняла, что они поражены не меньше.
- Смотрите, - продолжала королева, будто ничего не случилось. - Мы отвлекаем орков на
себя, а вы бьёте сзади с воздуха.
На том и порешили. Леди Кейри ничего другого не оставалось, кроме как позволить всем
переночевать в городе. И незаметно наступил вечер. Манделас выпил кубок вина и
удовлетворённо вздохнул. Всё в его жизни наконец-то начинает налаживаться. Любимая
дочь выросла и окрепла. То, чему император не сумел научить принцессу, её научила жизнь.
Её мать, Ларика Шестнадцатая, была смелой, изумительно красивой женщиной. Но
императрица из Ларики получилась никудышная. А вот матерью стала хорошей, но лишь
потому, что сама в какой-то мере оставалась ребёнком. Ларика происходила из рода
Зелемов, королей далёкой Тиэрии. Ещё до свабьды принцесса Зелем внесла в традиции и
законы Лесной империи несколько изменений. Благодаря ей люди стали относиться к
эльфам мягче. Но на этом вмешательство Ларики в дела Империи закончилось.
Легкомысленная императрица любила своего супруга. Может быть, это удерживало её от
измены, даже невзирая на то, что он не отвечал взаимностью, а просто исполнял долг?
Предання подруга, утолявшая его мужской голод, была нужна ему прежде всего не как
женщина, а друг. Манделас хранил верность Ларике до её смерти, а потом у него
случались недолгие увлечения , которые заканчивались, когда ему надоедала очередная
женщина.
Император осторожно вытащил из рукава маленький портрет. Большой рубин во лбу
такой же черноглазой и черноволосой эльфийки, как Мелодлин, казался ярче рядом с
ярко-красным платьем. Как лапки паука в паутине, золотые нити переплетались с
распущенными прямыми волосами. Манделас горестно вздохнул, вспомнив, как ужасная
болезнь лишила её сначала красоты, а потом и жизни. Зелёная отвратительная корочка
покрыла лицо и часть рук. Только разметавшиеся по подушке волосы вызывали чувство
стыда и одновременно гордости — вот какой красавицей она была! Не мигая, Ларика
смотрела на законного супруга.
- Манделас, - когда-то громкий и весёлый голос теперь стал хриплым и плачущим, - ты же
знаешь, как сильно я тебя люблю?
- Знаю. Конечно же, знаю! Прости меня за всё, что было, Ларика. У меня есть свои
недостатки, но я...
- Ты старался быть хорошим мужем. Это невыносимо — в последний раз видеть твоё
прекрасное лицо и знать, что ради твоего же блага я не могу к тебе прикоснуться, чтобы не
заразить !
- Не такой уж я и прекрасный. По крайней мере, мне об этом не говорила ни одна женщина.
- Ты мне изменял?
- Нет.
Она откинулась на подушку. Острая боль настолько измучила Ларику, что она радовалась
возможности навсегда освободиться от неё. И всё-таки душевная боль терзала несчастную
сильнее душевной и Манделас это понимал.
- Ларика! - негромко позвал он. - Послушай, Мелодлин станет моей наследницей. Что бы ни
случилось.
- Мне этого достаточно.
Ларика закрыла глаза и с последним вздохом отпустила свою душу. Император не винил
лекарей, не наказывал за бессилие. Он просто молча привыкал к своему одиночеству. А потом началась совсем другая жизнь.