Не дождавшись ответа, она с жадностью набросилась на еду. Как это не походило на
избалованную и всем недовольную Элоину! Впрочем, её тоже можно понять — вышла замуж без любви, лишившись многого из того, что у неё было до свадьбы. Перед мысленным
взором возникла Элоина в свадебном платье. Её печальные глаза смотрели с упрёком, отчего
у него сразу закружилась голова. Дюлан наелась досыта, завернула и спрятала недоеденную
курицу, помыла руки и рот. Он не мог объяснить, что именно происходит с ним. Ведомый
слепым и жестоким желанием Допен молча приблизился к ней и впился в губы. Дюлан
задохнулась в его руках — трепещущая, беззащитная жертва, которая больше смерти
боялась вновь превратиться в ужасное нечто, продающее себя в обмен на страсть к роскоши и вину.
Да, она любила выпить, часто и помногу, но теперь всё изменилось. В монастыре с
бывшими проститутками обращались жестоко — морили голодом по нескольку дней, били
и запирали в подвал с крысами и пауками в наказание за неповиновение, давали тяжёлую
работу, утверждая, что это для их же блага. Если какая-то несчастная на момент ареста
оказывалась беременной, сразу после родов младенца навсегда отнимали у матери, дабы
он не подвергался дурному влиянию. А самым интересным было то, что женщины из-за
страданий действительно менялись — прежде хитро стрелявшие глазками женщины
теперь получили ранее презренную жизнь и мучились от несвободы.
Допен целовал Дюлан властно и страстно. Она не отвечала на эти прикосновения, но и
не отталкивала. Казалось невероятным, что спустя полгода после заточения её вновь ласкают
крепкие руки. В блаженном забытьи Дюлан не обратила внимания на лёгкие движения
прохладных пальцев, скользящих по телу. Так сладко было вновь чувствовать себя желанной!
Допен гладил её ступни и лодыжки, а она ужасно стеснялась своих грязных ног, чувствуя
себя оборванкой. Теряя мысли, они мучили друг друга, пока хватало сил.
Допен смотрел в потолок, пытаясь решить, что произошедшее будет значить в
его дальнейшей жизни. Он только что изменил своей жене. Своей красавице. Своей Элоине.
Простит ли? Она при каждом удобном случае напоминала о своей нелюбви к нему. Какой
повод выгнать чужого мужчину! А ведь такое возможно — прожить вместе годы, стать
родителями, но так и не сблизиться. Дюлан горько плакала, отвернувшись к стене. Она не
стала такой, как раньше и боялась перемен. Но одно знала точно — вопреки всем речам
монахинь хотела этого незнакомца и это было не просто стыдно, а омерзительно.
Выплакавшись вволю, эльфийка твёрдо заявила:
- Кажется, вы плохо знаете, с кем имеете дело. Я ведь могу крикнуть, что вы меня заставили
и что тогда?
- Не крикнете, я не сделал вам ничего плохого, - обиженно ответил Допен. - К тому же
вы не отвергли меня! Простите. Это всего лишь минутная слабость.
- Странно, мне вы показались сильным.
- У меня есть жена, которая меня не любит. Я не жалуюсь, просто объясняю причины. Вы
так же красивы, как и она, но гораздо лучше: не высокомерны, не язвите по любому поводу.
- Сейчас не время язвить, - она начала одеваться. - Вы ещё не передумали спасти меня?
- Нет, не передумал. Не забывайте, я тоже в опасности, так что у нас общая цель.
- Творится что-то странное. Пропали несколько монахинь. Не так их,как я. Невинных. О них
рассказывали, что эти девушки были настоящими ангелами — тихими, послушными и к
тому же красавицами.
Допен посмотрел с ужасом, но промолчал. Дюлан не смела удержать уходящего мужчину.
Возможно, это давняя привычка? Кто знает! Незваный гость причинил ей боль и разбил
новую жизнь. «Какая я дура! Отдалась... за еду. А разве это важно?» Над несчастными
сгущались тучи и причины убийств оставались неясны. Невыносимое осознание того, что в
любой момент у тебя могут отнять жизнь, а ты бессильна что-либо изменить, даже сбежать
невозможно, сводило с ума ожиданием неизбежного. Может быть, это знак, что всё будет
хорошо? Рука помощи, протянутая из ниоткуда, может спасти ей жизнь. Глупо доказывать,
что стала приличной женщиной, если на самом деле это не так.
* * *
Тоба вышел в коридор. С того дня, как он дал обеты и стал священником, ему
постоянно приходилось играть неблагодарную роль утешителя и наставника страдальцев.
Эта милая девушка Лабель пробуждала в его усталой душе странные, но тёплые чувства. Она
годилась брату Тобе во внучки. Но грязных мыслей у старичка не могло возникнуть — монах размышлял о семейной жизни, которой у него не могло быть. Горевал ли он о несбывшемся? Да, это являлось его тайной болью. Предаваться мечтам было некогда.