Они были уже на Бломграхт. Мария постучала в дверь. Виллем спрятался за деревом. Он услышал, как под ним кто-то тихо чихнул, словно человек. Это был щенок, игравший на земле. Он подбежал к его ноге, Виллем отодвинул его ботинком.
Дверь открылась. На Марию упал свет от канделябра, и она вошла внутрь.
У Виллема бешено стучало сердце. Он пересек улицу и подошел к окну. Нижнюю половину закрывали ставни. Верхняя часть была освещена. Виллем задумался: возможно, здесь живет доктор? Кто-то заболел, и Марию позвали на помощь. Или в доме работает другая служанка, ее подруга, которой она одолжила что-нибудь из домашней утвари. А теперь надо ей поскорее вернуть вещицу, пока хозяева не вернулись из гостей.
Но почему у него так громко бьется сердце? У входной двери стояла лавка. Виллем забрался на нее.
Он заглянул внутрь поверх ставней. В просторной комнате не было ничего, кроме голого дощатого пола, мольберта и высокого стула. На секунду ему показалось, будто дома никого нет, но потом он услышал тихие голоса. Из дверей появились двое. Это были Мария и незнакомый мужчина. Виллем не видел лица своей невесты: она стояла спиной к нему. Мужчина смеялся. Он прижался к ней лбом, продолжая дрожать от смеха. Его густые волосы упали на ее чепец.
Мария взяла мужчину за руки. Это было очень нежное, интимное движение. Она посмотрела ему в лицо, ласково взъерошив его кудри, затем бережно взяла его голову в ладони, словно это было какое-то бесценное сокровище, и… страстно поцеловала в губы.
У Виллема подогнулись ноги. Он обмяк, тяжело опустившись на скамейку. Через минуту встал и, шатаясь, как слепой побрел по улице.
19. София
Ян второй раз перевернул песочные часы. Время летело стремительно, и когда закончится следующий час, мне придется уйти. Странно, что в горстке песка может заключаться столько наслаждений! Конечно, там есть и прошлая жизнь Яна, – вся до последней песчинки, – но эти два часа – только наши.
– Скажи, если бы ты был великим художником…
– Если бы? – усмехнулся он. – Если бы?!
– Ты смог бы нарисовать эти песочные часы и наполнить их такой радостью, что при одном взгляде на них каждый сразу бы почувствовал, чтó произошло?
Он с нежностью посмотрел на меня.
– Ты думаешь, это случалось с кем-либо еще?
Мы лежали на его кровати. Ян сделал глоток из бокала. Повернувшись ко мне, раскрыл мои губы и влил в них несколько капель сладкого вина.
– Я хочу тебя нарисовать – такой, какая ты сейчас.
– Нет, не уходи.
Он провел большим пальцем по моей щеке.
– Разве это возможно?
На полу лежало платье Марии, которое я использовала для маскировки. Оно выглядело странно пустым, словно, выполнив свою миссию, сразу потеряло всякий смысл. Это была моя куколка: разорвав ее, я вышла на свет полностью преображенной. Я – бабочка, живущая всего один час.
Ян отрезал кусок ветчины. Я следила за тем, как ходили под кожей мышцы на его спине.
– Хочешь пожирнее?
Я с жадностью кивнула. Он положил ветчину мне прямо в рот. Грубо – но какое удовольствие!
– Я совершила грех, – пробормотала я с полным ртом. – Может, Бог закроет лицо руками и отвернется в другую сторону?
Ян покачал головой:
– Бог смотрит прямо на нас. Если Он действительно нас любит, если щедрый и благой, разве Ему не хочется, чтобы мы были счастливы?
Я проглотила ветчину.
– Твоя вера – как комок теста. Ты лепишь из нее все, что хочешь.
Он влил в мой рот глоток вина.
– Так выпей Его крови – может, тебе полегчает.
– Это богохульство!
Я выплюнула вино. Настроение испортилось.
– Я скажу тебе, что такое богохульство. Я скажу тебе, что такое грех. – Ян повысил голос. – Это когда тебя запирают в склепе вместе с человеком, которого не любишь…
– Нет…
– Который держит тебя в клетке, высасывает из тебя жизнь, чтобы согреть свои старые кости!
– Это не так!
– Который купил тебя, как одну из своих дорогих картин, а ты… позволила купить себя!
– Неправда! Ты ничего не знаешь. Он добрый человек. Не говори о нем так, слышишь? Он помогает моей матери и сестрам, спас мою семью. Без него мы бы разорились…