Я высыпала торф в огромный короб у камина. У меня заныли руки: быть служанкой – тяжелая работа. «Пощупайте мою грудь – она стала больше». Мария уже на втором месяце. Не обращая внимания на мое смущение, она схватила мои руки и положила их себе на грудь. Разницы я не заметила – раньше-то я их не трогала. К тому же Мария всегда была в теле.
– Аист устроил гнездо над домом в конце улицы, – сообщила она. – Хороший знак.
Мария стала пить какое-то жуткое варево из навоза и коровьей мочи, тайком покупая его у старухи на рынке. Она слепо следовала всем деревенским суевериям и даже носила на шее амулет: скорлупу грецкого ореха с паучьей головой внутри, чтобы отгонять болезни. Раньше я бы только посмеялась: в нашей просвещенной семье было принято высмеивать подобные вещи, – но теперь меня тоже затянуло в этот омут. Мне самой хотелось верить в ее магию, поскольку нас могло спасти лишь чудо. Колдовские чары связывали нас воедино.
Стоял май. Вечера наполнились благоуханием. В теплые дни от канала тянуло вонью, но поверх нее струился аромат цветов. Тюльпаны в садах затрубили в свои беззвучные трубы, ирисы распустили лепестки над зелеными мечами листьев. Даже дом, казалось, задышал новой жизнью. На стене висела лютня Корнелиса, похожая на разбухший плод. У глиняных кувшинов лоснились пузатые животы.
Вырвавшись из объятий Корнелиса, моя страсть к Яну воспылала с большей силой. Я предалась ему всем сердцем. Теперь я ходила в его студию даже днем. Разумеется, я была осторожна и оглядывалась по сторонам, прежде чем скользнуть в дверь. Капюшон скрывал мое лицо. Но я становилась все увереннее и смелее. Мой грандиозный обман сделал меня беззаботной. Одна большая ложь – и я перенеслась из одного мира в другой; наверное, так же чувствуют себя преступники после первого убийства. И что же? Все сошло мне с рук! Никто меня не разоблачил, не выдал – по крайней мере, пока. Обратной дороги уже нет, жизнь сама несет меня вперед. Я как лихой ездок, которого возбуждает стремительный галоп.
Ян отправил своего ученика в кухню. Он поручил ему нарисовать натюрморт: ломоть ветчины, горшок из глины, виноградная кисть. Якоб предложил добавить в него бабочку – «символ чистой души, – как он сказал, – свободной от плотских желаний».
– Нет, только натюрморт, – возразил Ян.
– А как насчет лимона? Красивого снаружи, но кислого внутри?
– Рисуй то, что на столе, – велел Ян. – Вот гроздь винограда. Разве мало? Научись находить красоту в том, что видишь, в этом твой урок.
Но Якоб – серьезный молодой человек. Как можно отделить предметы от их морального смысла? Рисовать земную красоту так, как она есть, значит отрицать присутствие Господа. Якоб уже усомнился в авторитете Яна. Смекнул, что между нами что-то есть, хотя я – замужняя дама. А что бы он сказал, узнав правду?
Ян закрыл за ним дверь. Он хотел нарисовать меня. «Любовное письмо» было закончено. Я завернула его в холстину и спрятала на чердаке. Это было его любовное письмо ко мне, письмо, которое я никогда не разорву. Теперь, в студии, Ян писал меня нагой. Я быстро разделась, скинув с себя платье, как луковую шелуху. Но слезы на моих глазах были слезами счастья.
– Хочешь знать, как я тебя люблю? – спросила я, ложась на постель. – Когда я вижу лук, у меня екает сердце. Знаешь, почему?
– Почему, любовь моя, мое сокровище? Подними, пожалуйста, руку – вот так.
– Потому что, когда я впервые услышала твое имя, мы ели луковый суп. «Ян ван Лоо, он меня обессмертит!»
– Так оно и будет! Бросай своего мужа, София, и живи со мной.
– Но я не могу оставить мужа, если ношу его ребенка! – засмеялась я.
Ян нахмурился. Как можно быть такой беспечной?
– Рано или поздно он узнает, это лишь вопрос времени.
– Откуда?
– А что будет, когда родится ребенок? Ты собираешься оставить его себе и жить с Корнелисом?
Ужасная мысль. Но я не могла заставить себя думать о будущем.
– И вообще, что нам делать дальше, – продолжил он, – раз уж мы все это затеяли?
– Если я убегу с тобой, он раскроет мой обман. А куда нам бежать? Здесь нам оставаться нельзя, а если мы уедем в другой город, ты не сможешь работать, потому что это запрещает ваша гильдия.
Это была правда. Защищая интересы своих членов, гильдия Святого Луки не допускала к работе художников из других мест. Они не могли продавать свои картины, пока не оседали на новом месте и не становились гражданами города.
– Мы уедем из страны, уплывем в Ост-Индию, – беспечно произнес Ян.
– В Ост-Индию?
– Покончим с прежней жизнью и начнем новую – ты и я. Объедем весь мир, и никто нас не догонит! – Он крепко сжал меня в объятиях. – Любовь моя, мы будем счастливы!