Крикун забрался на макушку девочки и защелкал зубами, разгрызая орех. Эйви вдруг почувствовала, как подобно легкой шелухе облетает с нее чувство отчаянья, как дух, несломленный и готовый ко всему, снова берет над ней верх. Она чувствовала возвращение к себе самой – стойкой, несгибаемой, не знающей поражений. И это окрыляло.
— Ты думаешь, что я пыталась найти своих родителей большую часть жизни, а тут возьму и сразу сдамся? — Эйверин распахнула глаза. — Буду жить в каком-нибудь тихом городке, радоваться жизни и никогда о них не вспомню, так тебе кажется? И это когда на носу выборы нового Хранителя, а Полночь, наверное, уже пару суток громит свой особняк вне себя от злости?
Тюльпинс глупо улыбнулся. В глазах его вспыхнула надежда. Эйверин нравилось, когда он на нее так смотрел.
— И что же ты думаешь делать, Эйвер?
— Мистер Гиз дал ясно понять, что заберет маму в Кадрас. Когда мы с тобой найдем Осколок Искры, и он тебя вылечит, в нем еще может что-то остаться. Может быть, хватит, чтобы превратить маму… Если нет, то я найду другой Осколок, а если и он не поможет, я найду мистера Дьяре и попрошу его оживить маму, хотя, я боюсь, что у него может уже не хватить сил… А если и это не сработает, я найду город Верхних. Не зря же они так зовутся. Они ведь Верхние над кем-то. Может быть, над всеми. Тогда я попрошу их расколдовать маму, Даду и остальных. Или украду саму Искру, или еще что-нибудь сделаю. Я буду пытаться и пытаться, Тюльп. Другого от меня можешь и не ждать.
Тюльпинс, не в силах скрыть восторга, хлопнул ладонью по скамье. Он, кажется, хотел чувствовать себя, как веточка? Что ж, у Эйви достанет сил стать его рекой. А если в увальне действительно скрыта немалая сила, он может даже стать полезным.
— Эйвер! А м-можно, если я даже вылечусь, то отправлюсь с т-т-тобой? Или т-ты, может быть, н-найдешь Додо и решишь п-п-путешествовать с ним… — Тюльп отчего-то смутился и отодвинулся подальше от мерцающей лампы.
— Додо я разыщу, когда все уже будет в порядке. — мальчишка почему-то виделся Эйви в ореоле света, он был для нее праздником, и никак не соотносился с бедами и проблемами, которые ей еще предстоит пережить, — А пока вполне сгодится и твоя компания, Тюльп. У тебя ведь тоже теперь вся судьба избитая и искромсанная, почти, как моя. Мы с тобой оба неполноценные и ненужные, как подгнившие огрызки. А огрызки должны держаться вместе, да?
Парень усмехнулся, и пухлые щеки его подтянулись к глазам. Все-таки, он как-то повзрослел и изменился с тех пор, когда Эйверин его увидела впервые. И ей это очень нравилось. На душе у Эйви полегчало, посветлело. Рассказав о своих планах, она как будто сделала их осуществимыми. С другими не делятся провальными идеями, делятся лишь тем, во что верят изо всех сил. А вера, помноженная на упорство – единственное, что приводит к успеху.
Они, наконец, преодолели земли с мягкой почвой, и теперь колеса кареты не застревали в грязи, она ехала очень легко и мягко.
Спустя несколько часов, которые прошли в молчании, но теперь не в тягостном, а довольно приятном и дружеском, Тюльпинс заглушил двигатель, разлегся на лавке и захрапел.
Эйверин сначала замахнулась – у нее уже вошло в привычку бить увальня по лицу, чтобы тот повернулся на другой бок и дал ей хоть немного поспать, но потом передумала. Она чуть пододвинулась к окну, боясь побеспокоить уснувшего в ладонях Крикуна, и стала смотреть на луну, заливающую бледным светом поляну и черные ветви деревьев, покрытые плотной ледяной корочкой - после грозы вновь ударил мороз. Эйви все пыталась представить, как будет мама рада вновь ее увидеть, как смогут они зажить, совсем, как прежде…
Нет, как прежде уже точно не будет, и виной тому отец. Девочка поморщилась. Воспоминания о безумном, лихорадочном взгляде мистера Гиза, отдавались в ней физической болью. Она снова и снова вспоминала, как мистер Элнеби отвел их в целую и невредимую оранжерею – ее разрушение было лишь очередной иллюзией, вызванной ее обезумевшим отцом – как рыдала она, устроившись у мраморных ног матери. Как на вторую или третью ночь в оранжерею ворвался отец. Он упал на колени и с жаром просил прощения. Но птичка, выглядывающая из кармана его пиджака, не позволила Эйверин обо всем забыть. Ради своей жены он обезумел, он уподобился той, кого презирал. Он стал убийцей. И это навсегда перечеркнуло то теплое, светлое и человечное, что, может быть, еще могло в нем остаться.