— Эй, Тюремщик, — сквозь нарастающий шум Дэмьен едва расслышал голос узника, — зайди-ка ко мне. Поговорить надо.
Дэм послушался. Все равно ничего другого ему не оставалось — своего тела он уже не чувствовал, а оставаться наедине с обретающими форму тенями не слишком хотелось. Он погрузился еще глубже в свое сознание и вскоре оказался у Камеры. Отодвинув дверцу с решетки, Дэмьен в упор уставился на Второго.
— Чего хотел? — спросил он, потирая виски, голова начала нещадно трещать.
— Хотел помочь, — серьезно, без обычной поддевки ответил заключенный.
— Помочь? — хохотнул Дэм. — Ты же спишь и видишь, чтобы я сдох поскорее. Сам говорил.
— Вот именно! — не стал отпираться Второй. — Я хочу, чтобы ты сдох, а не чокнулся. Только-только я начал привыкать к райской жизни: с кроватью, с телевизором, по которому мне внешний мир показывают. И тут на тебе — буду всю твою жизнь смотреть на мягкие стены камеры для умалишенных. Так не пойдет!
А потом добавил:
— Я слишком хорошо знаю, что такое сумасшествие, и не пожелаю его никому. Даже своему тюремщику.
— И что ты предлагаешь? — недоверчиво поднял бровь Дэмьен.
— Дотронься до моих рук, — узник крепко вцепился в решетку. — Не бойся, я ничего тебе не смогу сделать. Не прочту мысли, не поменяюсь с тобой местами. Просто сила любого чувства, любой твоей эмоции разделится пополам. А стало быть, страшно тебе будет в два раза меньше. Это твой шанс сохранить рассудок вопреки самым чудовищным галлюцинациям. Ну же, решайся! Тебе и терять-то нечего.
Дэмьен прикрыл глаза, прислушиваясь к приближающемуся шепоту, к которому прибавились и другие менее приятные звуки вроде скрежета здоровенных когтей и зубов.
— Да уж, терять мне абсолютно нечего, — с этими словами он приложил ладони к костлявым пальцам узника и замер, не сводя глаз с его непривычно сосредоточенного лица.
Тени вились вокруг, набирая цвет и плотность, даже воздух (или что тут было вместо него) сгустился от напряжения. Казалось, что за тонкой призрачной завесой водят хороводы самые ужасные создания, самые страшные ошибки, самые грязные мысли и чудовищные преступления. Они пытались прорвать завесу и разочарованно рычали, когда им это не удавалось. Так продолжалось довольно долго, но в какой-то момент рычание и скрежет начали утихать, тени побледнели и отступили от невидимой грани. А потом и вовсе исчезли.
Дэмьен глубоко вздохнул и опустил занемевшие от напряжения руки под испытывающим взглядом Второго.
— У тебя иммунитет к этой отраве, — узник недоверчиво покачал головой и, не дождавшись ответа, заключил: — Ты знал!
— Я надеялся, — уточнил Тюремщик. — Иммунитет мог оказаться временным. Столько лет прошло…
— Расскажешь? — узник буквально затанцевал от нетерпения. — Тебе же легче будет, а я самый лучший исповедник — уж точно никому и никогда не расскажу.
— Ну, нет. Хотя за предложение спасибо, — Дэмьен отступил от решетки. — И не только за предложение.
— Спасибом не отделаешься, — фыркнул Второй. — Не говори обо мне дяде. Хотя бы еще несколько дней.
— Подумаю, — буркнул в ответ Дэмьен и, чтобы не затягивать ставший неловким разговор, резко задвинул дверцу на решетке — узник едва руки отдернуть успел.
Он вернулся в сознание уже перед рассветом. Хотел поднять тревогу, но передумал. К тому же сил встать все равно не было. Немного полежав и пересчитав все прорехи на пологе шатра, Дэм повернулся на бок и провалился в глубокий тягучий сон.
Тело болит везде. Он даже чувствует, как при малейшем движении трутся друг о друга раздробленные кости. Все кости. Вокруг него полумрак, тускло светящийся зеленым милк и свисающие почти к самому лицу ветви грассы. Он уже догадался, какую именно страницу из жизни Тюремщика покажет ему сон. И не ошибся.
Хуже лишающей сознания боли оказывается жажда. Пить хочется так, что он готов лишний раз двинуть рукой или ногой, чтобы отвлечься от еще большей пытки. И снова взгляд возвращается к темно-фиолетовому с голубыми крапинками плоду, что висит прямо у его пересохших губ. Плод грассы большой и водянистый и таит под плотной кожицей спасение от жажды. А еще — безумие.