С тех пор, как он упал с разрубленной мечом переправы, и его вместе с остатками башни унесло на подземные этажи, прошло, должно быть, дня три. И каждый раз, когда отступает беспамятство, он смотрит на этот плод. Умереть от голода он не боится, но жажда… И только страх потерять рассудок удерживает его от того, чтобы одним движением впиться зубами в фиолетовый, напоминающий гигантскую ежевику плод. Почему? Ведь если он сойдет с ума, это, наверное, будет во благо. Но он, сколько себя помнит, не на жизнь, а насмерть сражается с наследственным безумием, и сдаться вот так… Но все-таки предел его упрямству приходит, и, вскинувшись резким движением, он впивается в сочную мякоть «ягоды» изо всех оставшихся сил. Терпкий горьковатый сок течет в иссушенное горло, и какое-то время ему кажется, что ученые ошиблись, и ничего ужасного в плодах грассы нет. А потом…
Он чувствует, что тонет, погружается куда-то в глубь себя, где с нетерпением поджидают чудовищно изломанные тени, сотканные из его и чужих кошмаров. Он бежит во мраке, преследуемый еще более темными видениями, и, когда кажется, что спасения уже нет, натыкается на одинокую белую дверь посреди бесконечной стены. Без лишних раздумий он врывается неизвестно куда и поспешно захлопывает дверь за собой. Пока руки шарят по белому дереву в поисках замка или засова, глаза пытаются рассмотреть в полумраке, куда же он попал. И тогда неожиданно вспыхивает свет висящей под потолком старой трехрогой люстры, а комната (теперь он видит, что это комната), сначала абсолютно пустая, наполняется вещами из его детских воспоминаний. Кровать с балдахином, часы, телевизор…
Он выходит из Комнаты, когда стихают удары, грозящие выломать дверь, — рожденным в его подсознании монстрам белое дерево оказалось не по зубам. В буквальном смысле. Он с замиранием сердца разглядывает свежие глубокие борозды на внешней стороне двери. И всю обратную дорогу настороженно оглядывается и прислушивается. Но ничего страшного не случается, и он приходит в себя, чтобы снова оказаться наедине с болью, жаждой и надкусанным плодом грассы, к которому тут же тянется снова.
Вынырнув из видения, узник какое-то время лежит на кровати, бездумно уставившись в потолок комнаты-камеры. Будь его воля, он предпочел бы не видеть этот сон никогда. Собственные боль и безумие еще так близко, почти под кожей — только тронь, и вырвутся наружу. Но на этот раз, кажется, пронесло. Зато теперь он знает, откуда у его Тюремщика такие необычные способности. Если тот какое-то время питался плодами грассы, укрываясь от галлюцинаций в Камере, то вполне мог тем самым перестроить биохимию своего организма и получить лысую голову, ускоренную регенерацию, а также иммунитет к инопланетным психотропным веществам. Это значит, что вскоре на экране огромного, во всю стену телевизора развернется очередная захватывающая серия реалити-шоу из жизни Дэмьена Тюремщика.
Дэм проснулся поздним утром в отвратительном настроении. Мало ему ночных приключений, так еще и этот сон, из-за которого он вынужден был заново пройти через самые отвратительные моменты своей жизни. Убедившись, что в шатре больше никого нет, Тюремщик быстро смыл остатки кошмара холодной водой, нацепил дурацкий камзол и перед выходом бросил взгляд на висящее над умывальником зеркало.
«Нет, не так должен выглядеть мудрый Отец-Распорядитель, победивший разрушительные мужские инстинкты, — покачал головой Дэм, глядя на кровожадную физиономию, мрачно взиравшую на него из зазеркалья. — Но, видимо, по промыслу Великой Воды ее Дети заслужили именно такого».
Лагерь оказался почти пустым. Дэмьен в тревоге огляделся, но, услышав знакомое «звучание» со стороны скрытой лесом реки, понял, что обряд благодарности Великой Воде уже начался. Старшая жрица поклялась, что даст противоядие отравленным горожанам именно во время обряда. У Дэма немного отлегло от сердца, пока он не услышал высокий голос епископа Сэмюеля Тримба.
— Я отказываюсь принимать участие в этом языческом обряде. Это противоречит всему, во что я верю, и в первую очередь слову Единого, которое я призван нести людям. И не уговаривайте меня, хайсит Первый министр.
С похолодевшим сердцем Дэмьен поспешил на поляну, живописно расположившуюся на левом берегу Рэны, попутно вслушиваясь в приглушенный рокот дядюшкиного ответа.
— Сэмюель, прошу. Ты остался последний. Это не больше чем рукопожатие при заключении договора.
— Бертран. Прости, но…