Погрузка в автозек в это утро задерживалась. Худенький шо-
фёр фургона, одетый в милицейскую форму, висевшую на нём как
мешок, ковырялся в капоте ГАЗа, засучив по локоть рукава.
На крыльце штаба, лицом к клеткам, стоял пожилой прапор-
щик с удовольствием покуривая сигарету. Он снисходительно от-
сился к переговорам заключённых, наблюдая лишь за тем, что-
бы они ничего не передавали друг другу...
- Давай решим, что на суде будем говорить, — продолжал между
тем Стас.
Рудаков равнодушно кивнул и, с чуть заметной усмешкой в угол-
ках губ, посмотрел на подельника.
-Слушай... — произнёс Зароков, начав излагать свою новую идею,
котороя, по его мнению, «помогла бы сбросить года три-четыре.»
Игорь, не особенно прислушивался к словам Стаса и тем более,
не старался вникнуть в их смысл. От Зароковского — «Слушай» —
на него, как из раскрытого в жаркий день подвала, пахнуло какой-
то сыростью — плесенью, смесью фальши и бесполезности. И теперь, гля-
дя на подельника, он с удивлением думал о том, что когда-то, мог
доверять этому человеку, надеяться на него, ждать от него какой-
то помощи и даже в чём-то восхищаться им...
-Стас, — прервал он Зарокова, — ты зачем меня сдал? — про-
изнёс он, твёрдо и прямо глядя в глаза собеседника.
Узкие глазки Зарокова забегали под пышными бровями, словно
маятники двух совершенно одинаковых часов.
- Да ты что? Себя послушай — послушай, что говоришь-то? —
с изрядной долей изумления говорил Зароков. — Да это уже и не
так важно — всё равно сидим... Сейчас нам надо решить — что
делать дальше, что на суде будем говорить... — и он опять начал
излагать свою новую версию.
- Стас, — не слушая того, о чём говорит подельник и, глядя в
даль туда, где виден был раскинувшийся на горизонте, трону-
тый жёлтыми и красными красками лес. — Всё равно
ведь всё всплывёт. Всем всё станет ясно — как дело было.
Может быть, даже сегодня или на крайний срок — завтра, но всё
ведь откроется. Мы же дело едем закрывать.
Зароков опустил глаза. Он молчал. Собирался мыслями, собрав-
шись, произнёс задумчиво и медленно:
- Подумай сам — ну что я видел и своей жизни? Тюрьмы, зоны
да колючую проволоку. У меня вся жизнь поломана. И всё это опять
меня ждёт! Ты войди в моё положение, — в его голосе появились
нотки безнадёжности и отчаяния. Рудаков невольно, с сочувстви-
ем, посмотрел на подельника:
- Стас, я уже сделал, что мог для тебя.
- А может быть, будем говорить так, как в первый раз догова-
ривались? Ну, что ты угрожал моей жене и сыну... — неуверенно
глядя на Рудакова, сказал он. В Зарокове уже не было той самоуве-
ренности и вальяжности, с которой он «заехал на тюрьму», в тот
памятный июньский день. Рудаков лишь грустно усмехнулся в от-
вет на его вопрос.
- Да, ты, пойми — у нас кто-то должен идти за паровоза, —
зло произнёс Стас.
- Я и так уже иду, — все с той же улыбкой, говорил Рудаков. -
Во всех протоколах записано — что я организатор...
Значит — каждый сам за себя?
Рудаков лишь пожал плечами в ответ.
— Ну, как знаешь... Тогда мы ещё покатаемся, — смотря в сто-
рону, сказал Зароков. — Сейчас, считай осень, скоро снег закру-
жит, (они стояли под ещё прилично припекавшем сентябрьским
солнцем), а на зону к зиме заезжать — хуже нет. Лучше осень —
зиму по судам покататься, а весной можно и в лагерь...
Слушая Стаса, Игорь вспомнил двух армян-подельников, с ко-
торыми, ему пришлось однажды ночевать в транзитной камере.
Дело, по-арестантски — «дерюга» было у них копеечное — то ли
они пачку сигарет у торговки-латочницы отняли, то ли ещё что-то
учинили в этом роде, но судились они по своей «дерюге» больше
года. При этом, путешествуя по тюрьмам, этапам, ИВС и судам.
Поначалу, они отказывались судиться потому, что в зале суда
не было их третьего подельника, укатившего на свою солнечную
родину. Там его найти и выловить органам следствия было доволь-
но таки проблематично.