Адвокат Гордиевский тоже выглядел по-праздничному. На нём
были пиджак и брюки серого цвета, которые как нельзя хорошо
шли его седым волосам, а белая сорочка прекрасно оттеняла его
летний загар.
Так что Рудаков, введённый милицейским сержантом в кабин-
ет следователя, сразу почувствовал себя в нём не совсем уютно.
Словно совершенно неожиданно для себя, он попал на какое-то
торжество, ни внешне, ни внутренне к этому торжеству не гото-
вый.
Гордиевский, лишь на секунду оторвался от чтения листов дела,
для того чтобы поприветствовать своего подопечного. Поэтому,
разговор у Рудакова первым делом завязался со следователем.
— Здравствуй, здравствуй, — добродушно улыбался тот, как ста-
рому хорошему приятелю, встреча с которым ничего кроме удо-
вольствия доставить не может.
Вообще-то, как большинство толстяков, Рявкин был добрым
человеком, толстяки редко бывают злыми, как будто сама природе
заложила весёлый, добрый нрав в большие объёмы его тела.
— Ну, как жизнь? — промолвил следователь, почёсывая рукой
нос.
- Спасибо, пока жив, — пошутил Рудаков. Рявкин весело рас-
смеялся.
-Ты, я слышал, поэтом стал? — покосившись на адвоката Гор-
диевского, широко улыбаясь, говорил следователь. Лицо Рудако-
, поначалу также улыбающееся, сразу стало серьёзным.
— Да. Пишу стихи. Законом это не запрещено.
- И как успехи?
- Пока никак. Успехов на этом поприще никаких нет, но сока-
мерникам нравится.
- А о чём стихи? Поди, романтика воровская?
-Почему? Всякие есть... И про романтику тоже. Если это кому-
то по душе, то почему же не быть.
- Дашь, почитать? —спросил Рявкин.
-Дам конечно, — кивнул в ответ Рудаков.
В эти месяцы он готов был читать свои стихи кому угодно, даже
деревянному столбу, хотя, конечно, столбу он не стал бы их чи-
тать, просто ему нужны были те, кто его бы слушал или читал то,
что он по ночам сочинял в маленькой тесной камере Следственного
изолятора.
И в этот период ему не так уж и важно было, кем были его слу-
шатели или читатели — преступниками или следователями — всё
равно. Главное, как считал Рудаков, что они у него были.
Гордисвский просматривал последние листы папки. Иногда он
что то записывал в лежавшую рядышком тетрадь, иной раз воз-
вращался на несколько страниц назад и начинал читать по новой,
уже перелистанные страницы.
Вскоре он закончил, и жестом пригласил Рудакова поставить
стул поближе к письменному столу. Он раскрыл перед ним
папку на первой странице.
— Знакомься, — проговорил Гордисвский, закуривая.
Рудаков прочёл первую страницу. Прочёл полностью. На второй
странице ему стало невыносимо скучно. И следующие он просто
перелистывал, изредка задерживая свой взгляд на фотографиях.
Перелистав, таким образом, меньше половины папки, он посмот-
рел на адвоката Гордиевского.
— Геннадий Васильевич, тут всё правильно? — указывая на пап-
ку, спросил Рудаков.
Гордиевский отвёл глаза.
— Да, Игорь... Придраться не к чему. Всё юридически обосно-
ванно и подтверждено фактами и показаниями свидетелей.
— Тогда я не буду это читать, — сказал он, захлопнув папку. —
У меня здесь стихи с собой. Вы хотели их посмотреть — вот возьми-
те, — говорил Рудаков, протягивая адвокату затёртую с масляны-
ми пятнами в нескольких местах тетрадь.
Он извлёк её из-за пазухи и прежде чем передать в руки Горди-
евского, несколько раз, бережно разгладил помятые края.
— И ещё вот что, — продолжал Рудаков. — В прошлую нашу
встречу, вы просили, чтобы я написал о своей тактике защиты на
суде... — он сделал паузу. — Я написал. Но всё получилось как-то
дёшево, неестественно... В общем — спасибо вам, Геннадий Васи-
льевич, спасибо за всё. А стихи оставьте себе — на память, я сей-
час их в книгу оформляю — представляете. Настоящую книгу.
Только рукописную. А так всё как по правде — обложка, рисунки.
Рисунки, кстати, тоже мои — из тюремного альбома.
Гордиевский слушал, грустно кивая головой. Перед ним сидел
коротко остриженный, небритый, с впавшими от недоедания и
хронического недосыпания глазами и обтянутыми кожей скулами,
заключённый, увлечённо рассказывая ему о своём творчестве. При
этом глаза его светились каким-то особенным лихорадочным ог-
нём. И Гордиевский смотрел в эти глаза, смотрел на диковинный
свет, исходивший из них и лишь рассеянно кивал головой, говоря:
«Да, да»