тёрку, к утру продрог насквозь. Спать он лёг на холодные жёсткие
нары, одетый в шерстяной свитер и спортивные штаны, не взяв из
своего баула ни одеяла, ни тёплой куртки. .За ночь он проклял эту
свою неосмотрительность.
Утро поразило его ещё одним событием. В камеру вошла группа
милиционеров. Они разговаривая на повышенных тонах, поливая всех
находившихся в камере потоками ругани. Они принялась высвечивать
огромным фонарём пространство под нарами. После чего, малень-
кий, с белёсой головой и кривыми ногами сержант, уже предпен-
сионного возраста, притащил ведро с мутной жидкостью и с ка-
ким-то удовольствием, по-хозяйски, вылил его на нары.
По камере пополз удушливый запах хлорки. Этот запах проби-
рал до рези в глазах.
-Убирайте, — писклявым голосом проверещал сержант.
Рудаков стоял без движения, поражённый всем происходящим.
Но ещё больше его поразило то, что «суточники» восприняли это
скотское к себе обращение как нечто должное и совершенно есте-
ственное. Они без каких-либо возражений стали вытирать тряп-
ками нары и полы, даже подшучивая над тем, что хлорки сегодня
в ведре развели меньше, чем вчера — «вчера вообще дышать не
чем было».
Среди них, так же существовала своя иерархия — свой «табель о
рангах". Маленький, худой, в грязной одежде пацан, от которого
Рудаков так и не услышал ни одного слова, ползал по полу с тряпкой
в руках и старательно размазывал по доскам лужи хлорированной
воды. Руководил им уже немолодой, белёсый мужик с наколками на
кистях рук. Он был «старожилом» этой камеры, сидя в ней уже де-
вятнадцатый день из тридцати суток, отведённых ему судом.
Рудаков, привык к тому, что в тюрьме, несмотря на все кон-
фликты и подспудное, скрытое раздражение друг другом. Отноше-
ния между персоналом СИЗО и арестантами всё же не выходят за
определённые рамки. В них всегда присутствует, пусть небольшая,
но доля уважения друг друга. Ему было непривычно видеть такое люд-
ское унижение и пресмыкание перед силой.
В "бомжатнике» персонал не ограничивался одним лишь утрен-
ним поливанием нар хлоркой. Послать на три весёлых буквы или
каким-то другим способом оскорбить арестанта, здесь было делом
привычным и как-то — само собой разумеющимся. Считать за ско-
тину людей, сидевших в камерах здесь было в порядке вещей.
При этом, милиционеры служившие в этом учреждении, все как
один (пожалуй, единственное исключение составлял грозный сер-
жант, по прозвищу — «Дюймовочка»), были малогабаритные и уже
немолодые люди. Свой недостаток роста они с лихвой компенсиро-
вали крикливостью и напускной грозностью. Всё это выглядело бы
довольно комично, если бы, в свою ругань, они не вставляли
слова, которые по отношению к арестантам звучат как самые жес-
точайшие оскорбления.
Но всё же, не смотря на такого рода отношение, Рудакову в один
из вечеров удалось допроситься у своих тюремщиков чаю. По при-
вычке, он постучал в «кормушку».
— Слышь, командир, — говорил он появившейся в металличес-
ком проёме голове надзирателя с оттопыренный ушами. — У меня
там чай в бауле, может получится как нибудь заварить? Мы по-
пьём, и ты себе отольёшь, сколько посчитаешь нужным...
Надзиратель начал что-то соображать. По его сморщенному лбу
было видно, как напряжённо он отыскивает какой-нибудь скры-
тый смысл в этих нескольких словах, произнесённых арестантом.
Ища — нет ли в них чего нибудь такого эдакого, недозволенного
уставом охранной службы.
— У дежурного спрошу — как он... Разрешит — пейте, сколько вле-
зет, — желая подстраховаться, сказал сержант как можно строже.
Через полчаса дверь отворилась, и через порог камеры пересту-
пил невысокий, лет тридцати — старший лейтенант, в расстёгну-
той на все пуговицы форменной гимнастёрке, под которой свети-
лась белая майка. Он был в изрядном подпитии.