В конце концов, его доводы оказались убедительными для «су-
точников» и он начал голодовать в одиночку.
В обед (кормили в снецприемнике, как и на «Литейке» — раз в
день) Рудаков не взял ни, причитавшиеся ему полбуханки ржано-
го хлеба, ни супа, ни каши. Кавказец, сидевший в камере до уста-
новления личности и получавший в этот день еду, на вопрос —
«Сколько человек в камере?» ответил:
— Восемь. Один голодает — давай семь.
После начала голодовки, нечего было говорить о том, что-
бы для камеры заварили чаю. Особые любители чифира к ве-
черу затеяли поднимать «вторяки». Из обрезанной пластмас-
совой бутылки, к краям которой была прикручена, железная
проволока, они соорудили импровизированный чайник. Он
был подвешен над «дальняком», на кранике для слива воды
(кран находился на уровне пояса). Заведовал этой процеду-
рой тот самый белёсый мужик — сторожил камеры, из соб-
ственных спортивных штанов он сделал факел, благо гарде-
роб у него был большой — несколько свитеров, трико — всё
старое и засаленное, достававшееся ему от уходивших на волю
«суточников».
Штаны, пошедшие на факел были из эластика, и от их горения
по камере пополз едкий, вонючий дым. Всё вокруг стало погружать-
ся в дымовой туман. Это действие продолжалось минут пятнадцать-
двадцать, после чего варево умудрилось закипеть.
Ещё через пять минут белесый мужик подвёл итог своей работе:
— Готово — произнёс он, довольно улыбаясь.
Бутылка снаружи покрылась чёрной копотью и в нескольких
местах начала уже плавиться. Игорь попробовал отпить получив-
шийся чифир, но пластмасса обожгла ему губы.
— Горячо!? — спросил белесым. Рудаков кивнул. — Поставь,
пусть постынет пока...
... От жидкости пахло пластмассой в её горелом виде. Вкус на-
питка тоже мало чем был схож со вкусом чая. Единственным его
плюсом было то, что он был горячим и, растекаясь по телу, прият-
но согревал.
Рудаков стирался больше лежать, ему удалось в одну из смен до-
биться того, чтобы ему передали его одеяло из баула. С одеялом
был хоть кой-то, комфорт.
Как мы уже помянули, в камере сидел кавказец. Это был сред-
него роста, кучерявый мужик, с хитрым выражением глаз и харак-
терным акцентом , донельзя смягчавшим шипящие звуки.
В тот вечер— вечер, дня начала голодовки Рудаков разговорил-
ся с ним. Кавказец оказался земляком «зверя», на которого Игорь
и подельник «имели когда-то свои виды». Постепенно Рудаков свёл
разговор к интересовавшей его теме.
- Назима? Знаю, как же не знать... — говорил кавказец, сидя
"по турецки» на нарах. — Фруктами его на рынке торгуют, и ма-
газин у него ещё где-то в центре города есть.
- А чем он сейчас занимается?
- Э-э, — откуда мне знать. Назим — большой человек. Я его
дела не знаю. Слышал так, мельком кое — что...
- Что слышал?
- Да говорят, трудно ему сейчас проходиться.
- Это как понять — трудно?
- Квартиру у него недавно ограбили...
Игорь старался выглядеть как можно более равнодушно, он ста-
рался не подать вида, что эта информация его хоть как-то интере-
сует, но последние слова кавказца произвели на него впечатление.
Лоб его покрылся испариной, сердце застучало на порядок быс-
трее.
Собеседник, между тем, умолк и принялся вылепливать из хлеб-
ного мякиша фишки для нард.
- Квартиру, говоришь, у него выставили, — постарался Руда-
ков продолжить уже потухший разговор. — Наверное, много добра
вывезли?
- Да нет. Можно сказать — ничего и не взяли. Он даже мен-
там заявлять не стал, — кавказец закурил и смачно затянувшись
сигаретой, выпустил изо рта два колечка дыма. Сейф только уво-
локли, — продолжил он , - Думали в нём деньги лежат.
- И что же?
— А сейф пустой был. Он деньги в книгах, в тайнике прятал....
- И когда у него квартиру выставили? — спросил Рудаков.
— Да где-то с месяц назад — в самом конце лета...
Кавказец ещё что-то продолжал говорить про Назима, про его
родню и магазин, но Игорь уже не слушал его — « Смотри, как всё
повернулось» — размышлял он. — «Кто-то всё — таки сделал это.
Скорее всего, это-Слава, довел до конца свое дело. Довёл до конца