горбинкой нос — всей его внешности никак не шло напуганное вы-
ражение взгляда.
-По сто тридцать первой — клиент — кивнул в сторону нерусского
один из заключенных, — Девчонку одиннадцатилетнюю изнасило-
вал. Тот видимо услышал, что разговор идёт о нём и как-то по осо-
бенному вздрогнул, при этом глаза его стали ещё испуганнее.
-В КПЗ его били по страшному, — продолжал всё тот же арестант.
- Все били. Зеки в камере его молотили, опера на допросах.
А он ни в какую — в отказ идёт. Не я говорит и всё. В камере ему
крепко доставалось. Менты ему кричат — «Ломись из камеры — в
отдельную просись, а то убьют. А он ни в какую — упёрся как ба-
ран - «Не пойду и всё тут». Три недели его так обрабатывали —
днём опера в отделе под молотки пускали, вечером и ночью зеки в
камере буцкают. Вон смотри — чуть живой стоит.
Таджик— а именно такова была национальность «нерусско-
го",стоял не шелохнувшись, он не сел за «общак», даже боясь по-
дойти к нему. Так он и простоял весь вечер, словно часовой в про-
странстве между «общаком» и дверью. Игорю показалось, что он
был забит до такой степени, что этот день — без избиения показал-
ся ему каким-то неестественным. И он ждал, быть может, наслы-
шанныйй рассказами, об отношении к насильникам в тюрьме, о том,
что с ними не особенно здесь церемонятся. Ждал, что избиения
вот-вот должны продолжится или, что ещё гораздо хуже, его опус-
тят,- скрутят, трахнут в задницу по кругу и он уже низшая каста
-пидор, которого каждый обязан презирать и понукать им.
Поздно вечером арестантов повели в баню (таджик от помывки
отказался).
Баня в этот раз была без горячей воды. После заключен-
ных стали распределять по камерам.
Рудаков усталый, то что называется «на автопилоте» дошёл по
длинному коридору первого этажа до двери камеры, и войдя в ноль
три бесцветным голосом произнёс:
-Здорово, бродяги, ну что — не ждали?
ГЛАВА 7
Его действительно не ждали — решив, что Рудакова перевели в
другую камеру.
Немного упомянем о судьбе перстня, подаренного ему чечен-
цем. Первый же вопрос, который Игорь задал, войдя в камеру, был
о перстне:
— Печатка моя цела?
Каргин отрицательно покачал головой, при этом он всячески
старался не встречаться с Рудаковым взглядом. Перстень, кото-
рый сразу же ему приглянулся, он уже два дня назад отнёс в кап-
тёрку, в которой хранились некоторые вещи арестантов. И теперь
старик лихорадочно придумывал версию его исчезновения из
«хаты».
— Куда же он делся? — удивлённо, с примесью досады в голо-
се, спросил Рудаков.
Старик, не надеявшийся на его возвращение, уже начал счи-
тать эту побрякушку своей и даже не позаботился придумать ка-
кую-либо отговорку, для того, чтобы хоть как-то оправдать свей
действия.
- С куревом плохо было... Вот и загнали его дубаку... — зву-
чало не слишком убедительно и Рудаков сразу же усомнился в прав-
дивости этих слов.
- Как-так загнали? — недовольно говорил он — Что, больше заг-
нать нечего было ?
Он понимал, что в пропаже перстня больше виноват он сам. На
следовало оставлять его в камере, тем более доверять на хранение
старику. Теперь подтвердить слова Каргина было гораздо легче —
чем опровергнуть. Двое других сокамерников были в хате новыми
людьми. И они никогда бы не пошли против воли старика. Рез-
кий тон Рудакова явно задел за самолюбие Каргина.
— Ты что, первый день на тюрьме сидишь? — говорил он, на-
чиная краснеть от разгоравшейся в нём ярости. — Тебе какая-то
дешевая побрякушка дороже пацанов?
- Не надо было побрякушку без меня отдавать.
- Причём тут твоя, моя, его... У нас в хате шаром покати было,
а он нашёл о чём пожалеть. Да он даже не драгоценный был — так
железяка беспородная.
- Какой бы он не был — это был подарок.
— Подарок, — скривив губы, попытался передразнить Каргин,
— Да какой это подарок? Так — чурка за обед тебе запла-
тил. Или ты чаевые тоже подарком назовёшь?
Рудаков видел, что старик специально вызывает его на скандал,
И хотя слабость не давала говорить ему громко, но он всё же не мог
оставить слова Каргина без ответа. — Может быть он и чурка, но
он хотя бы человек. Он хотя бы способен на открытые поступки, а
не зажимает чужие вещи втихаря...