На железной двери, написанные через трафарет белой краской,
стояли две тройки. Дверь со скрежетом отворилась, и Рудаков во-
шёл в камеру.
ГЛАВА 8
Есть правильное мнение о том, что в мире невозможно понять
все до конца. Никакой из предметов или жизненных явлений не
может быть до конца осмыслен и понят.
Порою человеку кажется: << — Всё. Я знаю об этом предмете всё
и даже, немного больше. Дальше предел, но проходит время и этот
предмет начинает видится в ином свете, под иным углом зрения. И
человек уже думает: — «Как я был наивен».
Когда Рудаков шёл по коридору третьего этажа по направлению к
своей новой камере. Он думал, что тюремная жизнь для него почти
что прочитанная книга. И что, как и у всякой книги, достаточно про-
читать на предпоследней странице все, чтобы понять всё её содержа-
ние. Так и у тюремной жизни — достаточно пройти азы, усвоить ос-
новные принципы, чтобы легко и свободно ориентироваться в ней.
Рудаков тогда не мог и предположить, что через несколько ча-
сов он поймет , что не прочёл и первых трёх страниц той кни-
ги, о которой брался судить в полный рост.
Как уже знает читатель из ранее нами написанного — камеры
на тюрьме бывают разными. Про «три-три» говорили, что эта хата
«беспредельная». Ездя по этапам и ночуя в транзитках, Рудаков слы-
шал о «три-три» то, что в нарды в ней играют только на интерес,
раздевая проигравших до трусов, кулаки там гуляют ежедневно и
передачки бомбятся даже не донесенные от двери до «общака».
В общем, все слышанные им рассказы сводились к одному -
«три-три» — хата беспредельная и если есть такая возможность, то
туда лучше не попадать, хотя арестант — человек подневольный и
таких возможностей в большинстве случаев у него не бывает.
Рудаков три месяца просидел в камере, где жило то два, то три,
в редком случае — четыре человека. Вытягивая руки, он кончика-
ми пальцев касался противоположных стен. Последние недели в
«ноль-три» он ходил по хате в зимней куртке «Аляске», и тёплом,
шерстяном турецком свитере, который и сейчас был на нём. Не
смотря на это утепление, его постоянно мучил мокрый кашель, а
от насморка платок не успевал отстирываться.
И вот его заводят в камеру (как узнал позже Рудаков, по разме-
рам самую большую на тюрьме), которая после «ноль-три» показа-
лась ему спортзалом — шесть на шесть метров в ширину и длину, с
высокими потолками и двумя «решками» на стене закрытыми «рес-
ничками» и от этого дающие минимум света.
Первое, что бросилось Рудакову в глаза, это то, что от жары
арестанты, во всяком случае, большая их часть, сидит в одних тру-
сах. Вентилятор, располагавшийся на подставке возле двери, ра-
ботает на всю мощь, создавая ощущение лёгкого бриза. У Рудакова
сразу возникло ощущение, будто он из зимнего морозного леса вы-
шел на горячий песок раскаленного пляжа.
Двадцать пять пар глаз сразу же устремились на него. При этом,
ему почему то вспомнились слова Шамиля из «три-шесть»: «Все
будут смотреть даже не на то, что ты делаешь, а на то, как ты это
делаешь".
Рудаков посмотрел на горевшую, несмотря на солнечный день
за решёткой, лампочку на потолке. Потом окинул взглядом четыр-
надцать «шконок-шоколадок» стоявших в два яруса — четыре пары
у левой стены, три — у правой. Затем глаза его скользнули по «об-
щаку" — от многих упорных чисток отполированному до блеска,
поверхность его была волнообразной с холмами в тех местах, где
широкой сосновой доске были сучки, и ямами там — где их не
было.
-Здорово парни, —произнёс он, ложа принесённую им по-
клажу возле двери. Несколько человек ответили ему, часть лишь
кивнула, но большинство не обратило на его приветствие никакого
внимания.
Ему не предложили ни места за «общаком», ни места на «шкона-
ре". Да и мест на «шконках», прямо скажем, не было. На четыр-
надцать спальных мест приходилось двадцать пять арестантов,
тогда Игорь вошёл, то ему показалось, будто бы он попал на
шумный перрон большого вокзала, на котором лишь на мгновение
человек интересует окружающих, а дальше он сливается с общей
толпой и суетой, становясь её маленькой частью.
Постепенно начала вырисовываться какая-то картина жизни в