- Сила, — констатировал крепыш, перелистывая рисунки. —
Учился где-нибудь?
- Нет. Самоучка.
- А марочки рисовать не пробовал?
Марочками на тюрьме называют рисунки, выполненные на плат-
ках. Такие платки потом обычно дарят любимым женщинам с по-
здравлениями и пожеланиями всевозможных благ.
- Рисовал один раз, — произнёс Рудаков, вспомнив, как месяц
назад расписал носовой платок старику Каргину. — Только у меня
паст цветных нет.
- Это не проблема.
Альберт — так звали крепыша, порылся в тумбочке стоявшей у
изголовья его шконки и извлёк оттуда набор разноцветных геле-
вых ручек.
- Такие пойдут, — протянул он ручки. Рудаков кив-
нул.
- Нарисуешь — когда время будет...
Альберт был непререкаемым авторитетом в камере. Тут же, как
по взмаху волшебной палочки «шныри» подхватили матрас Рудакова
и разместили его на той же «шконке», на которой спал Михаил.
Теперь они вдвоём стали занимать это место, спя по очереди — один
днём, другой ночью.
Во время ужина Игорю нашлось место за «общаком» во второй
партии евших.
Вот кого нам в хате не хватало — так это художника, — про-
изнёс вечером следующего дня Альберт, когда марочка была
закончена.
- Ты случайно у Пикассо не учился?
Поначалу его слова Рудаков воспринял как шутку, но, посмотрев
на Альберта, понял, что тот говорит серьёзно.
-Тут на тюрьме недавно один художник сидел — Пикассо —
кличка. Дерюга у него за подделку документов или штампов была.
Деньги мог рисовать, да что деньги? Всё что угодно мог изобразить
в момент. Попросят его котёнка нарисовать — через пять минут
котёнок как живой по бумаге бежит. Я с ним сам, правда, не си-
дел, от многих про него слышал. Его только недавно на зону
отвезли.
- Он учился, где нибудь? — спросил Рудаков.
- Точно не знаю. Но у него уже не первая судимость. Говори-
ли что он на зоне это ремесло постигал. Такие картины рисовал,
что к нему все офицеры в очередь на портрет записывались.
После того, как Рудаков нарисовал марочку Альберту, на него тут
же посыпались заказы от других сокамерников. Одним также была
нужна марочка, другим — рисунок в письме, третьим — эскиз на-
колки. Постепенно Игорь стал «штатным художником хаты», це-
лыми днями сидя за общаком и рисуя. За этим занятием дни про-
летали незаметно, к тому же, искусство на тюрьме было всегда в
почёте.
Немного позже Рудаков пристрастился писать письма. Писались
они у него легко, поэтому, ему не составляло большого труда за
пятнадцать минут начеркать то, над чем другие арестанты в гораз-
до худшем исполнении бились по несколько часов кряду. Он
стал оформлять поздравительные открытки, писав поздравления
неприменно в стихах и непременно так, чтобы не одно из них не
было похоже на другое. Всем этим, он отчасти, компенсировал то,
что самому ему писать было некому. Были, конечно, письма к ма-
тери, но это было не то. И Рудаков, в письмах, которые потом пе-
реписывали совершенно чужие ему люди, изливал свои думы и ча-
яния, раскрывал свою душу.
Зайдя в камеру, Рудаков, как говориться, попал с корабля на
бал.. Хата «три-три» жила в постоянном конфликте с администра-
цией тюрьмы и на следующий день в ней началась голодовка.
Было это так:
— Парняги, надо голодать! Менты совсем оборзели...
Высокий, худощавый парень произнёс эти слова через десять
минут после того, как вошел в камеру, переведенный в неё из кар-
цера.
— Бродяги в карцерах гниют заживо. Я сам загнил децел... -
он засучил рукав свитера. — От предплечья тянулся слой кожаной;
сыпи вперемешку с гнойниками.
Сам он сидел на тюрьме уже больше года и как «старый» арес-
тант, не отличавшийся особой уживчивостью с режимом, попадал
карцер уже в седьмой раз.