своей глупости в карцере в это время прохлаждается, — Антоныч
сделал паузу, во время которой обвёл глазами всех присутствующих,
словно желая убедиться — все ли его внимательно слушают, — Ты,
Синицин, здесь уже второй год, никак тебя не осудят...
- Правильно, а за что невинного человека свободы лишать? — с
деланной серьёзностью проговорил Слава.
- Невинного? Я читал материалы дела — какой ты там не-
винный. Вот что я тебе скажу, парень — воровать — воруй, но не
попадайся, а раз уж попался, то будь любезен... — Антоныч выпу-
стил клубы сигаретного дыма изо рта — ...любезен жить в тюрьме
правильно. Я знаю всё, что у вас в хате твориться. И шнырей сколь-
ко и кто чем в хате занимается. Я в вашу жизнь не вмешиваюсь..
До поры до времени не вмешиваюсь. Но ведь вы наглеть начинае-
те. Одному ноги чаем по вечерам моют, другой на трёх матрасах
под четырьмя одеялами спит — как это называется? Приходится
вмешиваться...
- Василий Антонович, а как насчет масла? — произнёс один из
арестантов.
- Вам что, масло не дают?
- Давать то — дают, но лучше, если его отдельно от каши нали-
вать будут. У нас утром не все кашу едят и выходит так, что поло-
вина хаты без растительного масла остаётся.
- Вот это по делу вопрос. Насчёт масла я с вами полностью
согласен — правильно вы требуете. Мы над этим подумаем, скорее
всего, по-вашему поступим.
- С прогулкой тоже, Василий Антонович...
- А что с прогулкой?
- Нас когда в дворики ведут, собака сзади пасть не закрывает,
того и гляди что-нибудь откусит. И вообще, обращение со стороны
персонала неважное. Вопросы посыпались на майора Караваева
как горох: «Почему в обед у одних хат полные тарелки картошки, а
в других — одна вода?», «Почему письма в оперчасти задерживай
ют?», « Почему людей из хаты в хату перекидывают?» и многое,
многое другое.
Но было видно, что на эти темы Антоныч мог говорить сколько
угодно. Вся хозяйственная часть жизни тюрьмы ему была близка и
понятна. И он был готов идти на уступки по всем хозяйственным
вопросам. Но когда разговор касался главного требования голодовки
— Антоныч был как стена.
— Из камеры в камеру мы переводим по оперативным сообра-
жениям. А в карцерах все сидят за дело.
Весь вид майора режимника, с которым он произнёс эти слова,
говорил о том, что он, скорее сам сядет в карцер, чем выпустил
кого-нибудь оттуда.
Когда в разговоре стали возникать большие паузы, по причина
отсутствия тем для жалоб, Антоныч поднялся из-за стола.
— Ну, на этом закончим, — говорил он, направляясь к двери.
— Голодовку нужно снять — ребячество всё это. Сами себе только
навредите. Добиться вы этим ничего не добьётесь, а здоровье себя
испортите... Вы вот заявление написали... — он достал из карма-
на брюк, как какую-то ненужную бумажку, уже довольно помятое
и истрёпанное заявление, — это заявление силы не имеет. Нужно
не один листок всем подписывать, а каждому написать по такому
же, - он помахал заявлением в воздухе, — и эта бумага пойдёт
каждому в его личное дело. И срок она вам не убавит, а скорее
наоборот. Это я вам точно говорю. Поэтому, прежде чем писать
такие вещи, нужно хорошенько головой подумать.
Антоныч вышел. На несколько минут в камере воцарилась пол-
ная тишина и в этой паузе диктор из не выключенного телевизора
успел сообщить арестантам о курсе валют, котировках акций, цен-
ных бумагах и прочих финансовых новостях, которые были сейчас
для них как для козы — барабан.
Слава первым сел за стол и стал заново переписывать заявление.
-Антоныч хитрый, он говорит, что нас никто не поддержива-
ет, наверняка он и в других хатах то же самое говорит. Надо дер-
жаться до конца, — говорил Слава, старательно выводя буквы.