Аргументы, приводимые им, были убедительны. И хотя, многие
из обитателей «три-три» склонны были встать на позицию Антоны-
ча, понимая, что всё это действительно ребячество. Большинству
голодовка была, не нужна, но высказать это вслух
никто не решался. Поэтому, все, последовав примеру Славы, сели
переписывать заявление. Когда заявления были написаны, Слава
сложил их в стопку и отдал надзирателю в «кормушку».
Через какое-то время камеру вывели на прогулку. В этот день про-
гулка мало, чем напоминала свой обычный вариант. Не было при-
вычного хождения взад-вперёд, если кто и предпринимал попытку
потусоваться, то не надолго. Все сидели вдоль стены под последними,
тёплыми лучами, уже начинавшего уступать дождям, «бабьего лета».
На кирпиче, который более-менее ровно лежал в песочной пыли и
был гладко отполирован многими тысячами ног, ступавшими на
него, кто-то из заключённых написал ручкой: « ... октября, хата
33, голодовка».
Словно тени зеки поплелись в камеру. От отсутствия еды нико-
му не хотелось ни двигаться, не говорить. Несмотря на ясный пого-
жий день, тучи уже начали сгущаться, но не в небе, а над камерой,
Антоныч не любил, когда что-то в его маленьком царстве, ограни-
ченном трёхметровым, белым забором и бесчисленными рядами
колючей проволоки, происходило против его воли.
- Синицин, — прокричал, отворяя дверь, надзиратель.
- Ну всё. Сейчас начнётся, — говорил Слава, выходя из камеры.
Не успели его шаги стихнуть в коридоре, как «кормушка» со зво-
ном распахнулась и «дубак» резко выкрикнул:
- Все, с вещами на выход.
Это могло означать лишь одно — «хату» переселяют на бетон.
Раскидать большую камеру тяжело, а вот пересадить в менее ком-
фортные условия возможно. То есть, проще говоря, арестанты ка-
меры с бетонными полами, поменяются своим помещением с про-
винившейся камерой.
— Надо фуфайки и кроссовки одевать, могут нам дубиналу про-
писать по первое число. В мае уже было такое. Летали мы здесь
тогда — только ну! — молоденький, восемнадцатилетний паренёк
— старожил камеры — говорил всё это, натягивая на себя все свои
две фуфайки.
Зек — поразительное существо. Он умеет выживать в любых
условиях. Даже случись, не дай Бог, атомная война, зеки бы успе-
ли эвакуироваться, в момент, собрав все свои пожитки. Охрана же
тюрьмы, наверняка, погибла бы под её обломками. В пять минут
камера из обжитого помещения превратилась в голые стены с же-
лезными «шконарями», выглядевших без матрасов как скелеты
доисторических зверей. В любой момент могла последовать коман-
да: «На выход». Собранно было всё. Даже иконы, святыми ликами
смотревшие на происходящее, покинули свои обжитые места. На-
чалось ожидание, что может быть томительнее его. Полчаса арес-
танты сидели на вещах и ждали развязки. Полчаса тягостного ожи-
дания.
Что ты сегодня принесёшь арестанту — ожидание? Быть мо-
жет, стук кованых сапог и лай собак в «продоле» оповестят его о
том, что нужно готовиться к лечению самым прогрессивным из ле-
карств, метко прозванным — «дубиналом». «Надейся на лучшее,а
готовься к худшему». Эта поговорка как нельзя лучше подходит
арестантскому существованию.
Надейся зек. Надейся на адвоката, на «касатку» (кассационную
жалобу в суд высшей инстанции), надейся на амнистию, а когда
все эти надежды не оправдаются — то надейся просто на удачу.
Без надежды эти серые стены, в которых тебе придётся провести
месяцы или годы жизни, покажутся тебе стенами могилы. И тогда
захочется завыть на тусклую лампочку, заменяющую тебе и солн-
це, и луну, и звёзды...
Полчаса спустя, пришёл Слава. Был он хмур и почему-то ста-
рательно отводил глаза.
— Голодовку нужно снять. Нас никто не поддержал, — хмуро
проговорил он. Слава закурил и после некоторой паузы продолжил
— Мне статью шьют — организация каких-то там акций.
Короче, голодовку нужно снимать.
- Если никто нас не поддерживает, то и смысла нет...
- Значит, ужин берём?
- Можешь не брать.
-А с заявлениями как быть? - послышались из многих уст воп-
росы.