Вскоре у него появились последователи, и это не могло его не радо-
вать. Однажды утром он увидел, как Шуршунчик рисует
что-то на клочке бумаги. Рудаков попросил у нем о посмотреть рису-
нок и к своему удивлению обнаружил, что Шуршунчик может не
плохо рисовать, а из последующего разговора он узнал, что тот даже
когда-то учился в художественной школе.
Рудаков поделился с ним карандашами и бумагой и Шуршунчик
всё своё свободное от мытья иолов время посвящал рисованию.
Порой он это делал даже В ущерб сну, но вскоре все его старания
оправдали себя — у Шуршунчика стали заказывать рисунки и ма-
рочки. А так как он неплохо мог писать портреты, то вскоре заня-
тие рисованием стало основным его видом деятельности на тюрь-
ме. По этому поводу его даже освободили от мытья полов, что сра-
зу подняло свердловского наркомана на несколько ступенек
выше в камерной иерархии. Теперь «шныри>> с нескрываемой за-
вистью смотрели на то, как он целыми днями проводит за рисунка-
ми тогда как они вынуждены ползать с тряпкой по полу. Некото-
рые из них так же пробовали проявить себя в живописи, но авто-
ритеты камеры решили, что три художника даже для такой боль-
шой хаты как «три-три» — это перебор. И прекратили их изыска-
ния. Справедливо считая — Что если все будут рисовать, то уби-
ться в камере будет некому.
Камера, по-прежнему, жила своей обычной, арестантской, в
чём-то беспредельной жизнью. Уезжали одни арестанты, появля-
лись другие — контингент менялся постоянно. «Шнырей» как и
раньше, буцкали до синяков, иногда устраивая им что -то навроде
«Ворфоломеевской ночи", после которой «низшая каста» становилась
особо покладистой и трудолюбивой.
Особенно усердствовал в подобных мероприятиях арестант но
имени Андрей — двухметровый, худой житель города Саратова.
Причём, получалось у него это довольно-таки неуклюже.
Он сам долгое время жил в хате на неопределённом положении.
Ел вместе со «шнырями», но не убирался. Видимо, чтобы не при-
влекать большого внимания к своей персоне, он целыми сутками
валялся на «шконке». И говоря одним словом — ничего серьёзного
из себя не представлял. Так бы и прожил он в хате незамеченным
- такое своеобразное «не то — ни её». Но вскоре всё изменилось,
для него в благоприятную сторону. В одни из вечеров оперчасть
поменяла в камере зека на зека. Не правда-ли, чем-то похоже; на
Северо-Американскую Националыную Хоккейную Лигу. Когда, на-
пример, Монреаль Канадиэнс обменивает какого-нибудь Джима с
труднопроизносимой фамилией на хоккеиста — скажем, Нью-Дже-
си Девилз по имени Сью, а может быть Хью, да впрочем, разни-
цы никакой — главное, чтобы играли хорошо.
Так и в тюрьме, из хаты «три-три» «выдернули» одного зека и
посадили в неё другого. По оперативным, как сказали бы сотруд-
ники оперчасти, соображениям. Ушедший зек был помешан на блат-
ных песнях, наколках и прочей тюремной романтике. Он постоян-
но бубнил себе под нос, а иногда и громче — какой-нибудь разуха-
бистый мотивчик, явно пытаясь поднять этим своё расположение
духа. Но дух не поднимался, тогда он пробовал заставлять «шны-
рей» что-то делать для него, но как говорится — масть была не та и
«шныри» его попросту игнорировали. В общем, ничего примеча-
тельного из себя ушедший арестант не представлял.
За то, когда его перевели другую «хату», в прогулочном двори-
ке сразу же стали появляться надписи примерно такого содержа-
ния: «Лёха передаёт привет Серёге в х.ЗЗ» или «Привет всем бро-
дягам из «три-три». У меня всё хорошо. Лёха». Так как Серёг было
в камере несколько, то все гадали, кому же из них он передаёт эти
свои приветы. Тем более странным всё это выглядело оттого, что
ни с одним из Серёг он не был в дружеских отношениях.
Видимо, писав эти приветы, человек просто на просто хотел ут-
вердиться в новой для себя камере, показав этими надписями, что
в «три-три» у него осталось много хороших друзей и знакомых.