- Звонок, сколько на утренней проверке народу насчитали?
- Двадцать три человека.
- Скоро на потолок нас будут ложить. Придумают гамаки ка-
кие- нибудь металлические и будут всех и них ложить.
В «кормушку» ударили железным ключом.
- На прогулку идём ? — прозвучал вслед за ударом голос надзи-
.рателя.
- Идём.
- Идём, командир, — ответили ему сразу несколько арестан-
тов.
Когда заключённые выходили по одному из камеры, между Чер-
новым и надзирателем вспыхнул конфликт.
— Застегнись, — окрикнул Чернова здоровенный детина в зва-
нии рядового.
— Застёгнутый я. Ты, деревенщина, не видишь что ли — тут
под пуговицами ещё замок есть или у вас в городе все в фуфайках
ходят.
— Чего шумишь? По карцеру соскучился? — вступил и разго-
вор прапорщик по прозвищу «Канатик».
— Соскучился, — распалялся Чернов всё больше и больше,
за что ты меня в карцер посадишь? Вас самих всех туда поса-
дить нужно. В камере на двадцать три человека десять матра-
сов.
— Ты договоришься до карцера, я тебе обещаю.
— Да знаешь, где я видел твои обещания и тебя самого вместе с
ним?
Дима Чернов уже больше года сидел на тюрьме. Его никак не
могли осудить. То свидетели отсутствовали, то потерпевший про-
падал в неизвестном направлении. Такое напряжённое ожида-
ние разрешения своей судьбы не могло не сказаться на его не-
рвах. Срыв должен был наступить рано или поздно. И он насту-
пил.
— Ладно, иди не задерживай. После прогулки потолкуем, —зло
процедил сквозь зубы Канатик. По окончании прогулки Чернова
вызвали в оперчасть.
— Раппорт составили — козлы, — говорил он, сверкая глазами,
когда вернулся в камеру. — В карцер собирайся — говорят. Вот
им, а не карцер, — показал он руками жест без перевода понят-
ный всем народам.
- Это они тебя за матрасы. У Антоныча жена в каптёрке бель-
ём заведует. Он за матрас кого хочешь в карцер упрячет, даже сво-
его же дубака.
- А в карцере сейчас колотун, зима на дворе, я, когда там
сидел за шесть суток так ни разу и не согрелся, — говорил Су-
рен. — Тусоваться негде, нары раскладные на день их к стене
пристёгивают. Холод. Жрать нечего, ни телевизора, не радио —
хоть волком вой. У меня сосед из соседнего карцера крышей тро-
нулся, ну как тот рыжий. Тоже ходил, сначала песни пел, а по-
том слышу, сам с собой стал разговаривать. Беда, одним сло-
вом.
- Это же, беспредел, парни! Что они творят? Человек за мат-
расы слово молвил, а они его сразу в карцер. Он же от имени всех
говорил. Я думаю, голодовать надо, — произнёс Рудаков, внима-
тельно глядя на окружающих.
-Не надо. Отсижу я эти девять суток. Благодарю, конечно, за
поддержку, но не надо этого.
В камере воцарилось ожидание. После общего молчания Сурен
поднялся с места и сказал:
- Я тоже согласен, — кивнул он в сторону Рудакова.
- Совсем нас менты поприжали — что хотят, творят. В сентябре
большие хаты голодали за то, чтобы масло в кашу не лили, а от-
дельно давали. А сейчас что? Где это масло? И в кашу перестали
ложить.
- Правильно Сурен, говорит.
- А обращение какое? Разве что на три весёлых буквы не по-
сылают. ..
- Давай голодать будем, так это дело оставлять нельзя. — Го-
ворили другие заключённые.
- Пиши заявление на голодовку, — положив руку на
плечо Рудакова, серьезно произнёс Олег. Обычно весёлый, сейчас
он был хмур и сосредоточен.
- Он сейчас напишет, а мы все перепишем. Только те, кто под
следствием находятся — пишут от подследственного, а кто за су-
дом — от подсудимого.
Рудакову не впервые приходилось писать такие бумаги, поэто-
му, через пять минут заявление было написано. Он прочитал его
вслух:
Начальнику СИЗО. ../...