— Солнышко моё, а в кредит можно? — нагнувшись к «кор-
мушке» проговорил наголо бритый арестант.
Наташа привыкла к такому ласково заигрывающему обращению
со стороны заключённых. Она понимала, что кроме неё, эти
люди месяцами, а то и годами не видят ни одной женщины. И по-
этому, повинуясь своему доброму сердцу, старалась отвечать им так
же, добавляя в свои слова немного юмора.
- Под залог чего? — задорно улыбнулась Наташа.
- Под залог моего сердца.
- Красиво сказано.
- Ну, так, ты, согласна?
- Нет, не согласна.
- Почему?
- Оставь своё сердце себе, выйдешь — хорошей девушке пода-
ришь.
- Когда это будет...
Глаза заключенного посмотрели на ларёчницу с тихой грустью.
— Значит, не будем отовариваться... Пошли дальше.
«Кормушка» закрылась и послышалось удалявшееся цоканье
наташиных каблуков, сопровождаемые тупым стуком кованых са-
пог надзирателя. Снизу раздались два удара.
— «Один-семь» коня просит забрать.
Звонок подошёл к «дальняку» и, отвязав «хвост» вытянул «коня"
К веревке, запасная в целлофановый пакет, была привязана за-
писка, по тюремному - »мулька».
— Читай, Звонок, опять, наверное, курить или чаю просят?
Нижняя камера была «тубхатой» — камерой для туберкулёзни-
ков. Народ там сидел в основном со строгого режима и передачки
туда «заходили» не часто. Поэтому, «три-три» то что называется —
«грела тубхату». Хотя, как настоящим арестантам, им требовалось
лишь чай да курево.
— Вечер добрый, бродяги, — принялся читать Звонок, посе-
кундно запинаясь и с трудом разбирал мелкий почерк. — Мир и
процветание вашему временному дому.... Ничего не разберу. Шур-
шун, на ты почитай.
= А я-то куда? — ответил Шуршунчик, поправляя очки на носу.
- Давай сюда, — протянул за «малявой» руку Рудаков.
После пяти строк приветствий и всевозможных пожеланий сле-
довала основная информация: «Бродяги, загоните по возможности
курева и чаю».
И подпись — «С искренним уважением. Хата 17"
- Как у нас с куревом? — спросил Рудаков у Звонка.
- Махорку можем загнать. Чая— голяк.
- Может им про голодовку отписать?
- Надо бы.
- Конечно, отпиши.
- Они же в сентябре засылали мульку, что — мол — когда ещё
какие акции, то ставьте нас в известность. Будем голодать вместе,
высказали своё, мнение сокамерники Рудакова. Игорь сел за «об-
щак" и через пять минут выдал «мульку».
- Слушайте, — обратился он к сокамерникам. — Добрый ве-
чер, бродяги. Здоровья вам и удачи во всех делах. Бродяги, наша
хата с сегодняшнего дня объявила голодовку. У нас пацана в кар-
цер ни за что посадили — он за камеру выступил, за то, что матра-
сов на все шконари не хватает, а они его — в карцер. Если
есть желание — присоединяйтесь. По возможности, словитесь с
первым этажом, Если там голодовку поддержат, нам будет легче —
всё-таки не одни мы голодаем. Бродяги, с чаем у нас худо. Можем
поддержать только куревом. С искренним уважением. Хата 33.
- Всё. Может ещё что написать?
- Нормалыю...
- Всё правильно. Не надо ничего дописывать.
- Толково мульку сочинил.
Заговорили арестанты. Все они были согласны с содержанием
записки и поэтому Звонок и помогавший ему Лом, сразу же приня-
лись запаивать её в целлофан.
В другую герметичную тару была насыпана махорка. Всё это
туго прикрутили к верёвке и запустили «коня». Запустив , Зво-
нок ударил два раза пяткой в пол. Через десять минут послыша-
лось два ответных удара. «Коня» вытянули, к нему был привязан
ответ на «мульку», написанную Рудаковым.
Игорь принялся читать. На этот раз, записка была без длитель-
ного предисловия: «Бродяги, вы всё правильно сделали. Мы вас
поддерживаем, хотя у нас к ним будут свой условия. Сейчас, по-
пробуем словиться с первым этажом, но здесь не всё гладко. У нас
дорога только в пятую хату», — под этим номером на первом этаже
была большая женская камера. Женская камера могла не поддер-
жать голодовку, так как женские «хаты» жили на тюрьме своей,
обособленной жизнью. — Голодать они, конечно, не будут, — про-
должал читать Рудаков, — но это не так страшно, страшно то, что