Спустя какое-то время после окончания обеда, дверь в камеру
отворилась и через порог переступил Чернов. Он был непривычно
бледен, с кровоподтеками на лице, одетый в черную робу, на спине
которой белой краской было выведено - »карцер». Войдя в камеру,
он сразу же сунулся в тумбочку, стоявшую возле бывшей когда-то
его шконки.
- Я туг вещи кое-какие оставлял, — как-то непохоже на себя
- неуверенно выдавил Чернов.
- Диман, мы все твои вещи отдали. Как только тебя увели, всё
аккуратно сложили и отдали, — проговорил Шуршунчик, подойдя
к копающемуся в тумбочке Чернову.
- А это ты, Шуршун. Здорово. Здорово, бродяга, —с
произнёс Чернов.
- Здорово, — протянул Шуршунчик руку для приветствия.
- Здорово, бродяги, — Чернов выпрямился и посмотрел в лица
людей, ещё вчера бывших его сокамерниками. — Да здесь никого
и не осталось ... — обводя взглядом арестантов, произнёс он.
- Вы записку мою получали?
Действительно утром оперативник приносил от него записку в
камеру, в которой Чернов просил снять голодовку, Сверив почерк,
которым была написана записка и почерк, которым было написа-
заявление о голодовке, оставленное им в камере, арестанты
пришли к мнению, что почерк один и тот же, хотя сам факт появ-
ления этой записки вызвал нехорошие подозрении и кривотолки.
- Так это, ты писал? — спросил Рудаков, испытывая какое-то
жгучее чувство неловкости за Чернова.
- Я, кто же ещё? И, вообще не за вещами я сюда при-
шёл. Они меня привели, — кивнул Дима в сторону двери. — Что-
бы я вас от голодовки отговорил. Он старался не смотреть в глаза
обступившим его арестантам.
- Если бы всё так было просто... — горько усмехнулся Игорь.
- Да, поймите вы, — всё больше и больше распалялся Чернов.
— Они мне статью шьют — нападение на персонал. Меня к себе
начальник оперчасти с утра вызывал. Заявление, написанное
ДПНКа показывал и ещё два дубака по заявлению написали. Как
думает, кому больше поверят, им или мне? Это же ещё плюс семь
лет к сроку.
- Ты нас тоже пойми, — отвечал за всех Рудаков. — Под
нами «один-семь» голодают. Они на первый ,этаж пробивали, мож-
жет быть и там — на первом этаже голодовка во всю идёт. А паца-
ны, которых отсюда «раскидали», а? Они в новых хатах, навер-
ное, тоже голодовку замутили. Как тогда получится? Мы всех под-
били на это дело, а сами на измену сели? Заварили кашу — и и
кусты?
Чернов нервно прикусил губу.
- Что же делать? — как будто сам себе задавал он вопрос. —
Может они меня по тем камерам проведут, в которые парней рас-
садили? Хотя это вряд ли... Что же делать? — в его голосе появи-
лись нотки обречённости.
- Чернов, на выход, — прокричал надзиратель. Дверь отвори-
лась и почему-то Рудакову она показалась железной зубастой пас-
тью, в которую на съедение, шагнёт человек.
- Мы еще с «один-семь» посоветуемся. Узнаем, поддер-
жали нас на первом этаже или нет. А там решим, как быть, — ска-
зал Рудаков.
- Я пошёл , — произнёс Чернов, направляясь к раскрытой две-
ри. — А голодовку снимайте, парняги, я вас прошу — снимайте.
Этой голодовкой вы мне не поможете, только больше навредите,
— говорил он, уже стоя в дверях и всматриваяеь в лица сокамер-
ников с каким-то, таким не похожим на него, просительным выра-
жением глаз.
- Пошли, пошли. И так, в два раза дольше обещанного гово-
рил, — сказал надзиратель, которому нетерпелось поскорее зак-
рыть дверь. Чернов сделал шаг в коридор.
После его ухода «три-три» словилась с «один-семь». В посланой
«мульке», которую, уже по традиции, сочинял, а потом пере-
читывал своим сокамерникам Рудаков, было описаны все проис-
шедшие события. И поставлен вопрос — как в такой ситуации быть?
Как лучше поступить?