Вскоре пришел ответ. В нижней камере с пониманием отнес-
ись ко всему происшедшему, но голодовку прекращать не совето-
вали : «Мусора же над нами смеяться будут» — была основная мысль
их послания. С первым этажом у них по прежнему, не получалось
"словиться». «Держитесь, бродяги, до конца» — этим послание за-
канчивалось.
- Ну что будем делать? — обратился Рудаков к сокамерни-
кам. Мнения разделились. Часть арестантов желала снять го-
лодовку, обосновывая это тем, что она идёт во вред тому, ради
кого её начинали. Среди них были и такие, которые поддержи-
вали это решение по простой причине — большого желания
поесть.
Другая часть считала, что нужно стоять до конца: «Иначе, нас
не поймут в других камерах и на этапе, когда в транзитке встреча-
ются люди из разных «хат», за эту голодовку нам могут предъя-
вить». «Сами, мол, бузу затеяли и попрятались — первыми пошли
на попятную».
Ещё одна часть арестантов, вообще не имела никакого мнения,
боясь досадить как первым, так и вторым. Они тихо выжидали,
что бы поддержать тех — чьё мнение возьмёт вверх.
конце концов тех кто стоял за голодовку до победного конца
оказалось большинство. Среди этой части арестантов был и
Рудаков. После долгих споров, камера решила — продолжить
акцию хотя бы на день. Наблюдая за тем, как будет развиваться
ситуация.
На второй день голодовки в «три-три» опять отказались от хле-
ба и сахара. Не получили ни завтрака, ни обеда, тюремное началь-
ство ни на шутку взволнованное, в полном составе посещало каме-
ру, стараясь убедить арестантов из которых ни один уже не подни-
мался со «шконки», прекратить эту акцию. В камеру опять приво-
дили Чернова. Но всё было бесполезно — голодовка продолжалась.
Лишь, когда камеру посетил прокурор по надзору, акцию прекра-
тили. И хотя ни одно из требовании арестантов не было выполне-
но, они всё равно чувствовали гордость, какую-то пьянящую гор-
дость от того, что выстояли, продержались и заставили тюремную
администрацию бегать, суетится, ища разрешения создавшейся
ситуации.
ГЛАВА 23.
Но всего этого не видел главный герой нашего повествования,
не видел по одной простой причине — на второй день голодовки
его «выдернули» на этап. «Ну вот и досидел я до суда», — думал
Рудаков, упаковывая вещи. Уже много раз он в мыслях представ-
лял — как это будет выглядеть, представлял до такой степени, что
порой ему начинало какаться, что будто он уже побывал на своём
судебном заседании. Рудаков ждал этого дня, подсознательно к нему
готовился, и вот этот день пришёл, пришёл, как всегда бывает —
неожиданно и он меньше всего был готов к его приходу.
С самого начала всё пошло не так, как представляя себе Руда-
ков. Началось с того, что на этап его вызвали не как обычно —
сразу же после завтрака, а тогда, когда время было уже близко к
обеденному.
На сборы ему дали десять минут, спешка была такова, что он
впопыхах забыл, быть может, самое ценное из своих вещей, он
забыл свою книгу стихов. Накануне, он дал почитать её одному
из сокамерников. И теперь, второпях, совершенно позабыл о
ней. Эта книжка, как считал Рудаков, была его «проездным би-
летом», была его путеводителем в той новой, творческой жизни,
которую он для себя совсем недавно открыл и без которой не
мог теперь представить своего существования. Уже сидя в бок-
сике, он вспомнил о книге, вспомнил и испугался. Испугался
того, что потерял её, возможно навсегда. Холодный пот высту-
пил на его лбу . Для него потеря этой книги была равна поте-
ре надежды.
Он стал яростно барабанить в обитую железом дверь боксика.
- Чего тебе? Чего стучишь? — через открытый глазок на Руда-
кова смотрели глаза надзирателя.
- Командир, войди в мое положение — на суд еду, а тетрадь с
записями по делу в хате забыл. Позвони на этаж, будь человеком.
Пусть коридорный тебе её принесёт.
- Какая хата?
- «Три-три», командир. Выручи. Очень прошу.