- Разберёмся, — хмуро сказал лысоватый майор, начальник
смены. Арестанта обыскали. Эта процедура стала для него такой
обыденной и естественной, как для простого человека кажется ес-
тественным, придя домой снять обувь и надеть домашние тапочки.
- В одиннадцатую его, — пробубнил майор.
Это была худшая камера в ИВС. Маленькая — на четверых, да
ещё без умывальника, она находилась в самом конце коридора.
Войдя в камеру, Рудаков оказался пятым заключённым в ней.
К своему удивлению он увидел среди арестантов и своего по-
дельника. В первые дни после ареста им не давали и слова сказать
друг - другу. Перевозили из отдела на «Литейку» в вязаных шапоч-
ках-масках, натянутых на глаза, а теперь оставили ночевать в од-
ной камере.
От обеда Рудаков отказался, не взяв ни хлеб, ни баланду.
- Ты что? — спросил надзиратель, раздававший еду, через от-
крытую «кормушку».
- Голодовка.
- А там, — кивнул надзиратель головой в сторону «дежурки>>,
знают?
- Знают. — отвечал Рудаков. «Кормушка» с лязгом захлопну-
лась.
Через пару часов в камеру пожаловал прокурор по надзору. Ру-
ков так удачно «заезжал» на Литейку, что постоянно попадал под
прокурорские визиты.
В камеру вошёл уже несколько раз им виденный — лощеный
кавказец. Был он среднего роста, широк в плечах, с немного выс-
тупающим животиком и сытым, круглым лицом, которое прямо-
таки кричало о достатке. Вместе с прокурором в камеру вошёл ми-
лицейский полковник — видимо начальник этого учреждения.
- Какие есть вопросы к прокуору по надзору? — пробасил пол-
ковник.
- Что, ни каких? — повторил он.
- У меня есть... Только это не вопрос, — медленно произнёс
Игорь.
- А что же?
- Я объявил голодовку, а ручку и бумагу — написать заявле-
ние мне не дали.
Слова прозвучали неожиданно для вошедших в камеру «высо-
ких чинов». Прокурор как-то встрепенулся, и по его лицу пробе-
жала волна заинтересованности.
- Так, каковы причины требования? — во всех его движениях
и жестах сквозило мнимое участие в судьбе арестанта.
И хотя Рудаков давно научился распознавать эту театральность,
понимая, что прокурору, до его проблем нет ни какого дела, но всё
же он, как можно точнее и убедительней постарался изложить
историю со своей стихотворной книгой.
- Так. Значит, вы обьявили голодовку в связи с несогласием с
действиями администрации СИЗО.../...? — высоким голосом спро-
сил прокурор.
-Да.
- А почему голодаете здесь?
- Там я тоже голодал. Мои сокамерники голодали. Такие ак-
ции в СИЗО не редкость. Мало того, что кормёжка отвратитель-
ная , мало того, что теснота и скученность, мало — что половина
арестантов из здоровых крепких людей, превращаются там в ин-
валидов из-за болезней и постоянного недоедания, так ещё адми-
нистрация старается их постоянно унизить. Пускай по мелочи, но
унизить — ткнуть лицом в грязь. Да, я голодаю здесь. И везде буду
голодать. Потому что я человек, а не скотина, и требую к себе че-
ловеческого, а не скотского отношения. Пускай, я нарушил закон,
но я же не зверь, я такой же человек как все вы. Я не требую рав-
ных прав, я требую человеческого отношения.
Наверное, прокурору нечасто приходилось слышать от арестан-
тов подобные монологи, поэтому, он ни секунду замешкался, не
найдясь, что отметить на подобную яркую речь. Наконец, он со-
брался с мыслями и спросил:
- По какой статье, вы, обвиняетесь?
- Мне инкриминируют разбойное нападение.
- Статья тяжёлая...
- Мне дадут ручку и бумагу? — произнёс Рудаков, чувствуя
от недоедания равномерный шум в голове.
- Да, это всё вам принесут... Только вот в чём загвоздка. Если
вы голодаете в знак солидарности со своими друзьями, то вам нужно
писать заявление на имя прокурора области. У вас ведь претензии
к работникам СИЗО .../..., а это не наш район. К здешним услови-
ям содержания у вас претензий нет?