Рудаков зло усмехнулся. «Лишь бы от себя отмазать, лишь бы
самому отмазатся, остаться чистым» — думал он, глядя в по сови-
ному большие глаза прокурора.
- К здешним — нет. - сказал он вслух.
- Принесите ему ручку и бумагу, — произнёс прокурор, обра-
щаясь к милицейскому полковнику.
- Пускай пишет, — оскалился полковник. — Бумага всё вы-
терпит.
Прокурор и полковник вышли. Ключ проскрежетал в замке, закры-
вая за ними дверь. И от всей прокурорской проверки остался только
запах дорого французкого одеколона, так не гармонировавшего с этим
помещением и его постояльцами — худыми, небритыми арестантами.
Бумагу и ручку Рудакову так и не принесли. Злоба его посте-
пенно начала сходить на нет и уступать мест какому-то холодному
безразличию к себе и к своей судьбе. Выговорившись, он словно
сделал себе кровопускание, после которого ему стало легче. Лёжа
на нарах, он подумал о том, что, в общем-то, вся эта его
голодовка не больше чем писк комара в большом шумном городе.
И поэтому, вечером, он пил горячий обжигающий чай с ломтём
ржаного хлеба, который показался ему самой вкусной едой на све-
те. Его сокамерники были явно обрадованы этим решением .
Так как по их словам — им тяжело было есть, видя,
как рядом арестант, ради «всеобщей» справедливости голодает.
После чая, Рудаков завернулся в одеяло и лег спать, желая получ-
ше выспаться перед судом.
Ночь выдалась морозной не смотря на выпавший снег и в об-
шем-то, уже наступившую зиму. Единственная в камере батарея,
прходившая на уровне пола под ногами, еле-еле грела. Игорь не-
сколько раз за ночь просыпался от холода. Вставая, он принимался
тусоваться по камере для того, чтобы хоть немного согреться. Но в
такой тесноте особенно «разбежаться» не удавалось — три шага от
стены до стены. Для «полного сугрева» он начинал отжиматься от
пола или приседать. После этих упражнении живительное тепло
разносилось по телу кровеносными сосудами.
Надо сказать, что пока Игорь, таким образом, согревался, в его
одеяло завернулся Зароков. Так они и спали по очереди,несколько
раз за ночь уступая одеяло друг другу. Иногда Рудакову начинало ка-
заться, что это мучение холодом никогда не закончится. Ему каза-
лось, что рассвет никогда не забрезжит. Каждый раз, замёрзнув и
проснувшись, он с надеждой смотрел на «решку> - желез-
ный щит с дырками, диаметром с гвоздь, через который на него все также смот-
рела холодная ноябрьская ночь.
Такой длинной и холодной выдалась ночь перед судом. Но Руда-
кову показалось, что может быть всё это и к лучшему. Холод не
оставлял места для размышления и поэтому его неособенно мучил
тот предстартовый мандраж, который неизменно должен был воз-
никнуть перед таким важным событием в его жизни, каковым яв-
лялось предстоящее судебное разбирательство.
В шесть утра в камеру дали две миски кипятка. Такой на «Ли-
тейке» был завтрак. Никогда ещё Рудаков не был так рад этой обжи-
гающей руки миске кипячённой воды. Видимо, и в кипятке заклю-
чалась какая-то доля арестантского счастья. От первых же глотков
по телу пробежала приятная, теплая волна, докатываясь до самых
отдалённых его участков. Вместе с теплом мысли, которые каза-
лось от холода совершенно замёрзли — теперь оттаяли и стали ра-
ботать чётко и ясно, хотя все это можно говорить лишь относи-
тельно. Два дня без пищи не прошли для Рудакова даром. И теперь,
он чувствовал слабость и какую-то медлительность в движениях и
размышлениях.
Судебное разбирательство было назначено на двенадцать часов дня.
К десяти часам его и подельника отвезли в здание суда.
ГЛАВА 24.
Перед тем как отвести арестантов в зал суда, их больше часа
держали в небольших размеров комнате без окон и с одной две-
рью, за которой сливался весёлый гогот конвоиров.
В самой комнате, так же, особенной грусти не наблюдалось.
Кроме Рудакова и Зарокова здесь, ждали вызова зал суда ещё пя-
теро заключённых. Двое из них принадлежали к касте обиженных,