Я сидела, прижавшись к холодной стене, обнимая себя за плечи. Всё тело дрожало — не от холода, от напряжения. От ужаса. От того, что за дверью молчание.
Но где-то глубоко внутри, в самом сердце, ещё теплилось… надежда.
«Роман придёт. Он же сказал. Он же обещал.»
Он сказал: «Если не я — не открывай». Я держала эту фразу, как спасательный круг.
— Пожалуйста, — прошептала я в пустоту, — приди.
Я представила его лицо. Спокойное. Холодное. Но не равнодушное. Он шутил, когда боялся.
Он бы пришёл. Он точно...
Грохот.
Я вздрогнула, сердце ушло в пятки. За дверью — шаги. Резкие. Уверенные.
Стук. Раз. Два. Три. Один длинный.
Как тогда.
Я затаила дыхание.
— Алиса, — голос за дверью. Хриплый. Узнаваемый. — Это я.
Роман?
Он снова постучал. Тише. Давяще.
— Алиса. Открой. Всё хорошо.
Нет. Что-то не так.
Голос… похожий. Но фальшивый. Словно его надели, как маску.
Я не шелохнулась. Ладони покрылись потом, пальцы впились в колени.
Тишина.
— Алиса. Прошу.
Я почти сорвалась. Почти…
И тут — удар.
Дверь взрывается.
Я заорала, вжалась в стену, как зверёк. Свет обрушился в комнату, режущий, белый, чужой.
На пороге стоял не Косыгин. К моему ужасу.
Егор.
Он смотрел на меня, как охотник, выследивший раненую добычу.
В глазах — не злость. Голод.
— Пряталась? — Его голос — гравий и огонь. Медленный, глухой. — От меня?
Я не успела ни вскрикнуть, ни отступить.
Он шагнул. Один.
Я рванулась к стене.
Он шагнул второй — и уже схватил.
Горло. Его ладонь.
— Долго же ты играла, Лисёнок, — прошептал. — Я даже дал тебе шанс. Даже хотел быть нежным. Только для тебя.
Он вжал меня в бетон, так что спина застонала от удара. Лицо — близко. Запах дождя, табака и крови.
— Отпусти, — прошипела я, хватаясь за его запястье. — Я… тебя ненавижу…
Его губы — на моих. Внезапно. Без предупреждения.
Поцелуй как удар. Без нежности. Без спроса. Только захват.
Я задыхаюсь. Дерусь. Пинаюсь. Когтями рву его кожу.
Он отстраняется. Усмехается. И в этой усмешке — нечто страшное.
— Вот и хорошо, — прошептал. — Лучше с ненавистью. Так ты вкуснее.
Он рвёт с меня футболку, оставляя полосы ткани на коже. Я кричу. Зову Романа. Действую инстинктивно.
— РОМА! РОМА! — в голосе отчаяние. Вера. Как последняя молитва.
Егор замирает. Его взгляд налит кровью.
— Ты смеешь звать его? — Голос — почти рычание. — Ты здесь со мной, Алиса. Т
Он резко разворачивает меня, кидает на матрас.
Пыль — в лицо. Глаза жгёт. Я кашляю, задыхаюсь.
Его рука — на моей спине. Скользит вниз.
— Хотела, чтобы кто-то тебя спас? — шепчет. — Так вот он я.
Я стискиваю зубы. Плачу. Кричу.
Но что страшнее — не могу перестать чувствовать. Его жар. Его силу. Его одержимость.
И себя — как дрожащую стрелку компаса, которая всё равно указывает на него.
Роман не пришёл.
Никто не пришёл.
А он — здесь.
Всегда был.
Глава 20. Линия крови
Он вдавливает меня в матрас, дышит тяжело, будто сам борется с собой. Его руки — не просто сильные. Они неумолимые.
Я чувствую, как весь мир сжимается в этой комнате. В этом холодном воздухе. В его дыхании у моего уха.
Мои руки дрожат, но я упираюсь. Пальцы — в его грудь. В его лицо. В глаза, которые когда-то искали моего взгляда, а теперь — ищут только подчинения.
— Ты болен, — вырывается из меня.
Он замирает. Лишь на мгновение.
А потом — снова наклоняется, ближе, и с шёпотом, будто раздирая меня изнутри:
— А ты — слишком долго это отрицала.
Я собираю всё, что во мне осталось. Страх, ярость, обиду. Всё, что делало меня слабой — теперь становится оружием.
— Ты никогда… не получишь меня, — говорю я тихо. Но он слышит. Потому что на секунду — он отшатывается. Как будто я ударила его чем-то сильнее кулака.
Тень проходит по его лицу. Что-то трескается.
— Значит, будет по-плохому, — он уже не улыбается. Его лицо — маска ярости. — Твоя вина.
Но в этот момент — скрежет. В дверь. Резкий, металлический. Лязг.
Он оборачивается.
И тогда — выстрел. Один. Второй.
Дверь летит внутрь.
В проёме — Роман.
Мокрый. Взлохмаченный. С пистолетом в руке. В глазах — не спокойствие. Лёд и огонь.
— Отойди от неё, — говорит он. Спокойно. Даже тихо. Но в этих словах — смерть.
Егор поворачивается. Его губы кривятся в безумной усмешке.