— Опоздал, брат.
— Ещё движение — и ты не сделаешь больше ни одного, — Роман целится точно. — Я предупреждаю один раз.
Я лежу, не двигаясь. Не дыша. Моя душа — как натянутая струна.
Егор делает шаг. И в этот момент — до меня резко доходит.
— Брат?.. — прошептала я. Горло сжалось, как после ожога. Слово, будто кость, встало поперёк дыхания.
Они — не были похожи. Совсем.
Егор — как камень. Грубый, острый, давящий.
Роман — как лёд. Холодный, точный. Но теперь…
Что-то щёлкнуло. В жестах. В взгляде. В этой странной, звериной синхронности.
Егор усмехнулся, не отводя глаз от Романа.
— Не рассказывал ей, да? Всё строил из себя героя. Спасителя. — Его голос был будто ржавый металл. — Но мы с ним — одно. Из одной семьи. Из одной дряни. Только я честнее побуду.
Роман не дрогнул.
— Отойди. От неё. — Он говорил спокойно. Даже мягко. Но за этим тоном чувствовалась сталь, обёрнутая в бархат.
— И что ты сделаешь? — ухмыльнулся Егор, делая шаг вбок. — Выстрелишь? В родного брата?
Молчание повисло, как топор.
Я лежала на матрасе, в футболке, разорванной до локтей. Дыхание рваное. Грудь ходила ходуном. Глаза не отрывались от Романа. Брата. Егора.
— Ты не знал, что он был со мной в подвале, да? — прошептала я, не то Роману, не то самой себе. — Не знал, что он…
Роман переводит на меня взгляд. И в этот миг в его глазах — боль. Такая острая, будто не пуля, а это слово вонзилось ему под рёбра.
— Я знал, что он держал тебя, — тихо ответил он. — Но не знал… насколько далеко всё зашло.
Егор засмеялся.
— О, далеко, братик. Она звала тебя. Когда я целовал её. Когда держал. Молилась, чтобы ты пришёл. И ты знаешь, что странно? Я ревновал. — Он резко обернулся ко мне, дёрнул за мою руку. — Ревновал тебя, Алиса. К брату. Ты окончательно сломала мне мозг.
Роман сжал челюсть. Его рука дрогнула на спусковом крючке.
— Отпусти её, — повторил он, — или я забуду, что у нас одна кровь.
— Не забудешь. — Егор сделал шаг. Слишком близко.
Выстрел.
Пуля ударила рядом с его ногой. Пыль взлетела в воздухе.
— Следующая — в тебя, — сказал Роман. — Не испытывай.
И в этот миг Егор понял: он не шутит.
Почти с сожалением он отпускает мою руку. Поднимает ладони, будто сдаётся. Но в его глазах — ярость.
— Хорошо. Забирай её. И забери свою чертову совесть с собой.
Повернулся ко мне и бросил напоследок:
— Ты думаешь, он спасёт тебя? Нет. Он просто лучше играет в святого. Ты ещё приползёшь ко мне.
Он ушёл. Медленно. Без паники. Он знал, что его не застрелят в спину. Он знал Романа слишком хорошо.
Когда дверь хлопнула, я обмякла. Всё напряжение, весь ужас — вылились слезами. Не всхлипы. Не истерика. Просто слёзы — горячие, беззвучные. Они капали на пол. На ладони. На то, что от меня осталось.
Косыгин опустился рядом. Или Лавров. Я уже ничего не понимала.
Его пальцы коснулись моего локтя. Не торопливо. Не с жалостью. Просто как будто он не знал, как прикасаться ко мне теперь.
— Почему ты… не сказал, — прошептала я, не поднимая головы. — Что он тебе… брат.
Он молчит. Долго. Смотрит в пол.
— Потому что надеялся, что если не произнести это вслух… — голос глухой, сорванный, — то ты никогда не увидишь, как сильно мы с ним похожи.
Я смотрю на него. На Романа. И вижу — тень Егора всё ещё стоит за его спиной. Не телом. Кровью. Прошлым. Частью, которую он пытался выжечь из себя — но она осталась.
— Ты ведь знал… — мои губы дрожат, — что он здесь. Что он может добраться до меня.
Он не отвечает.
Это и есть ответ.
И в груди — пустота. Такая глубокая, что, кажется, если вдохнуть слишком сильно, она разорвёт меня изнутри.
Я отворачиваюсь. Потому что не хочу, чтобы он видел, как из меня выходит последняя вера.
Он рядом. Он спас меня. Но Егор был прав: я всё ещё не свободна.
Ни от него.
Ни от себя.
Я даже не знала правил игры, частью которых стала.
Глава 21. Тонкая грань
Я не помню, как оказалась в ванной.
Может, сама. Может, Роман отвёл. В голове — белый шум, будто из телевизора с выдернутым шнуром. Мир отдалился, стал мутным, как стекло после дождя. Звуки приглушены. Вкус во рту — ржавчина и страх.
Я стою перед зеркалом.
Смотрю. Не моргая. Не дыша.
Футболка разорвана, кожа под ней исписана следами. Синяки, царапины, его пальцы, как клеймо. Горло саднит — от слов, крика или молчания, я уже не уверена.
Я выгляжу, как выжженное поле.
И даже не знаю, с чего начинать — чтобы вернуть себе себя.
Вода шумит. Слишком громко. Слишком живая.