Я не заплакала. Научилась.
Он был богат. Но скуп на ласку. Жадный — не только в деньгах, но и в чувствах.
Меня кормили «по настроению». И любили — когда это выгодно.
Егор Лавров был выгодой. Первый наследник влиятельной семьи.
Я помню его ещё тогда.
Десятилетний мальчик с пустыми глазами. Он не бегал. Не смеялся. Он смотрел. Всегда.
На меня — особенно. Долго.
Без улыбки. Без слов.
Словно проверял: удобно ли будет держать за горло.
С отцом я носила маску.
Паинька. Спокойная. Ни шагу в сторону.
Если ошибалась — не кормили. Если перечила — били не меня, а мои слабости. Могли уволить няню. Закрыть бабушку на даче. Отменить поездку.
Я ненавидела мир, в котором жила.
Шёлк. Хрусталь. Пальцы, перелистывающие счета.
Люди как фишки.
Сумки дороже чувств.
Только бабушка была другой.
Только там — в тихом доме за городом — я чувствовала, что живу. Что можно быть собой.
Егор знал. Он был везде. Всегда.
Он прислал туда цветы. Без подписи. Потом — куклу, похожую на меня. Потом — фотографии. Снятые из-за дерева.
Я пыталась просить отца, умоляла:
— Пап, мне страшно. Его поступки меня пугают.
Но тот лишь отмахивался:
— Если ты ему нравишься — используй. Уж будь умнее.
И я поняла — меня продали.
Меня буквально склоняли к этому браку.
Плевать, что я дрожу, когда слышу его голос.
Плевать, что руки сжимаются в кулаки, когда чувствую его запах.
Егор был болен.
А отец — равнодушен.
Я — вещь. Размен.
Всё закончилось внезапно.
Сначала — отец.
Инфаркт. Сердце не выдержало. Все плакали. Я — нет.
Я только смотрела на гроб. С облегчением.
А потом — Егор.
Его арестовали. Погром. Камеры.
Я стояла в стороне. И впервые за всю жизнь не ушла, не отвернулась, не сжалась от страха.
Я вышла. Под свет ламп. И сказала:
— Да. Я подтверждаю. Всё, что говорят — правда.
Он обернулся.
Сидел за стеклом. В наручниках.
Когда увидел меня — застыл.
Глаза — расширились.
Лицом не выдал, то была лишь маска.
Но лёгкую усмешку я заметила.
И это было хуже, чем ярость.
Потому что Егор никогда не злился.
Он действовал.
И тогда я поняла: ему не нужно оправдание.
Ему нужен повод.
И теперь он у него есть.
Глава 7. Точка невозврата
Я проснулась от собственного голоса.
Словно плакала во сне.
Губы дрожали, простыня была мокрой под щекой, а в груди — та самая боль, от которой не кричат. Молчат. Молчат до хруста в зубах.
А потом я ощутила прикосновение.
Медленное. Целенаправленное.
Пальцы — на шее. Холодные. Слишком уверенные.
— Почувствуй, — шепчет голос, знакомый до боли. — Это то, что ты выбрала, когда вышла в суд и открыла рот.
Я резко дёрнулась. Он отнял руку — не испугался, нет. Просто смотрел сверху вниз, как будто разглядывал царапину на собственном стекле.
Егор сидел на краю кровати, расслабленно, будто был здесь всегда. На нём тёмная рубашка, расстёгнутая у воротника. Глаза — тяжёлые, уставшие, но не потерявшие ту самую ярость, что горит где-то в глубине.
— Не бойся, — усмехнулся он. — Я же не зверь. Я просто хочу, чтобы ты поняла, как дорого ты мне стоишь.
Он провёл пальцами по своему виску, будто стирал усталость. Но я видела — он на грани.
— Если бы я знал, во что ты мне обойдёшься, Лисёнок… — Он посмотрел на меня с кривой усмешкой. — Снял бы тебя в тот же день, как отец твой подвёл меня к тебе. Не тратил бы время на весь этот фарс.
Он наклонился ближе.
— Ни платьев. Ни свадеб. Ни ожиданий. Просто взял бы.
Я сжала кулаки под одеялом.
Он откинулся назад, руки в карманах, голос ленивый, но в нём — яд.
— Ты ведь думала, что освободишься. Без своего отца, без его связей. И вот теперь ты здесь, и всё, что у тебя есть — я.
Он встал. Прошёлся по комнате. Тихо. Размеренно. Как зверь в клетке, который сам построил свою тюрьму.
— Я сидел год. Под допросами. Гнил в той чёртовой камере. И всё, что держало меня на плаву — мысль о тебе. Что ты где-то дышишь легко. Живёшь. Смеёшься, возможно. С другим.
Он обернулся. Глаза метнулись в мои, точно нож.
— А теперь ты здесь. И мне плевать, что ты говоришь, Алиса. Мне плевать, как ты смотришь.
Я молчала. Горло сжалось. Всё внутри кричало, но снаружи — тишина.