Но сегодня я решаю подыграть. Если ему нужна покорная Алиса — пусть будет покорная. Если ему нравится, когда я ломаюсь — пусть увидит, как я сдамся.
Может, тогда он потеряет ко мне интерес. Может, тогда этот гипнотический взгляд перестанет жечь мне кожу.
Я подхожу ближе, беру его за ворот рубашки. Мои пальцы дрожат, но я не отступаю. Медленно расстёгиваю пуговицу за пуговицей, не отрывая взгляда от его лица.
Он не двигается, не помогает, не мешает. Просто смотрит, как я работаю над его одеждой — с тем самым выражением, от которого хочется бежать.
Я провожу ладонями по его груди, ощущая, как под кожей напрягаются мышцы. Его дыхание ровное, слишком спокойное — он будто выжидает, наблюдает, как зверь, который знает: жертва всё равно никуда не денется.
Я наклоняюсь, мысленно посылая всё к чёрту, и прикасаюсь губами к его шее. Его рука резко ложится мне на затылок — не нежно, а жёстко, властно. Он не отвечает на мои ласки, не даёт ни малейшей отдачи, будто проверяет, насколько далеко я готова зайти.
Я стягиваю с него рубашку, пальцы скользят по плечам. Он всё ещё молчит, и это молчание страшнее любой угрозы. Я запинаюсь — на секунду, на вдох. В этот момент он словно срывается с цепи.
— Думаешь, понравится мне так? — его голос низкий, опасный, с хрипотцой. — Думаешь, если будешь играть в покорность, я отпущу тебя?
Он хватает меня за подбородок, заставляет посмотреть ему в глаза. Его пальцы сжимают больно, но я не отвожу взгляда.
— Я вижу, что ты делаешь, Лисёнок, — усмехается он. — Думаешь, сможешь меня перехитрить?
Чёрт, да разве не ты сам этого хотел, мудак!?
— Ты первый попросил. — шепчу, чуть наклоняясь. — Прикосновение. Без войны. Вот оно, Егор.
Он не выдерживает.
Хватает за талию. Резко. Зверски.
Словно сдерживал себя до последней секунды и больше не может.
Его губы впиваются в мои — жёстко, требовательно, без намёка на нежность. Его рука скользит по моей спине, сжимает талию, будто хочет раздавить. Я не сопротивляюсь. Я позволяю ему всё, что он захочет. Я подыгрываю — и внутри надеюсь, что это его остудит.
Но он только сильнее сжимает меня, будто чувствует мою фальшь, будто жаждет сломать даже эту маску.
— Не верю, — шепчет он мне в губы. — Но мне нравится смотреть, как ты пытаешься.
Я закрываю глаза, позволяю ему всё. Пусть насытится. Пусть увидит, как легко меня сломать. Пусть, наконец, потеряет интерес.
Но его хватка только крепче. Его поцелуи — всё жёстче, всё требовательнее. Он будто пьёт из меня страх, подчинение, отчаяние — и чем больше я отдаю, тем сильнее его жажда.
Я понимаю: ему плевать на мои чувства. Но почему-то ему нужно, чтобы я ломалась не молча, а сама, добровольно. Чтобы я сама подносила себя к его алтарю.
И я решаю — пусть. Пусть я стану для него самой скучной игрушкой. Пусть он сам выбросит меня, когда насытится.
Главное — дожить до этого момента. Главное — не сломаться по-настоящему.
Глава 12. Безумие
Я теряюсь в его хватке — в этом жаре, который обжигает изнутри.
Ладонь Егора жёстко ложится мне на затылок, не позволяя отстраниться. В его прикосновениях нет ни капли нежности — только жадность, власть, желание обладать.
Я чувствую, как его губы жадно скользят по моей шее, по ключице, оставляя горячие следы.
Он не даёт мне ни шанса на передышку — его дыхание сбивается, становится тяжелым, почти звериным.
Я слышу собственное имя, вырванное из его груди — низко, хрипло, будто он пытается вырвать меня из самого себя.
Егор поднимает меня, прижимает к себе всем телом, его рука скользит по моей спине, по бёдрам, оставляя после себя огненные полосы.
Я закрываю глаза, позволяю ему владеть мной, зная: для него это не просто страсть. Это способ доказать себе, что он может всё. Что я — его пленница.
— Не отпущу, — шепчет он, голос срывается на глухой рык. — Даже если будешь умолять.
— А ты умеешь слушать? — выдыхаю я, хватаясь за его плечи, будто только так могу удержаться на плаву.
Егор усмехается, и в этой усмешке нет ни капли тепла.
Он снова целует меня — грубо, отчаянно.
Я чувствую, как его рука скользит ниже, по моим бёдрам, как он притягивает меня к себе, не давая ни малейшей передышки.
Его движения становятся всё более требовательными, почти болезненными, и я понимаю: ему мало просто поцелуев.