Иные из этих начальников (добавим в скобках: фактически новой генерации) даже встречи назначали Филиппову не в своих кабинетах, а в скромных квартирках не замеченных на общественном поприще знакомцев, и окружали их атмосферой великой тайны. Намекали на еще большие, чем уже известно московскому гостю, злодеяния, творящиеся в лагере и вообще в городе, и обещали доверить Филиппову документы огромной разоблачительной силы, публикация которых, если, конечно, удастся вывезти их из Смирновска, вызовет небывалую сенсацию. Закручивался в натуральный вихрь какой-то нелепый детектив, и Филиппов уже говаривал Якушкину: готовься к тому, что нашему выезду отсюда будут препятствовать, мы слишком много знаем.
Все эти пустые разговоры и мнимо таинственные встречи отнимали массу времени и сил. Первым почувствовал невероятную усталость Орест Митрофанович. Филиппов крутился как белка в колесе, с таким энтузиастом и не перекусишь толком, что было абсолютно не по вкусу толстяку, и в его душе снова закипели сепаратистские настроения. Связь с Москвой из мощной коммуникационной системы превратилась в тончайший волосок, заключавший в себе надежду на продолжение наметившегося, по крайней мере в воображении Ореста Митрофановича, романа с народной избранницей.
В одно прекрасное утро он проснулся с окончательной мыслью вернуться к прежнему, мало зависящему от железной воли директора «Омеги» образу жизни и в первую очередь хорошенько подкрепиться в ближайшем кафе. Подрабатывал Орест Митрофанович сочинением статеек на злобу дня, украшавших местную прессу; приплачивала ему, хотя мало и нерегулярно, и курировавшая бывших политических узников организация — Орест Митрофанович организовывал, под ее эгидой, экскурсии по местам заключения жертв сталинского режима. Работа в этом направлении производила впечатление скорее эффектной, чем эффективной. Проект экскурсий впрямь существовал, и Орест Митрофанович считался чуть ли не его автором, но практическое осуществление, то есть переход от слов к делу, было сопряжено с невероятными трудностями, обрекавшими Причудова на неведение, как, собственно, и подступиться-то и с чего начать, и экскурсии он проводил пока, главным образом, в кабинете начальника местного филиала организации, расписывая ему, какие чудеса природы и образцы изобретательной человеческой жестокости увидят туристы в будущем увлекательном путешествии.
И Филиппов привез ему некоторую сумму на развитие в Смирновске благотворительности в пользу заключенных. Стало быть, кошелек Ореста Митрофановича заметно прибавил в весе, а вот желудок его из-за бурной деятельности, затеянной тем же Филипповым, оставался пуст. Непорядок!
Вчера они поздно ночью вернулись с тайной встречи с одним из новоиспеченных отцов города, и Филиппов с Якушкиным еще спали, а Ореста Митрофановича раненько, ох и раненько же выкинуло из постели именно острое чувство голода. Работы непочатый край, тупо, с внезапными срывами в болезненность, в пугающий озноб, размышлял он, и представлялось ему, что сама действительность, серая и унылая, превращается в некую неподъемную работу, а затем и в колоссальный мыльный пузырь, куда его, слепым щенком барахтающегося, втягивает неумолимая сила. Отмахиваясь от этого страшного видения, он тихо выскользнул из квартиры и направился в кафе, снедаемый нетерпением, тяжело переваливающийся с боку на бок. Чисто тюлень! А ведь ночью снилось, что он лихо, как сорвиголова, катает народную избранницу на велосипеде.
Кафе, облюбованное толстяком, располагалось в основании углового здания, он спустился в пустой еще в этот ранний час подвал и между столиками прошел в самый угол, где очутился словно в точке пересечения двух крупных, размашистых проспектов. Вздох облегчения, граничивший едва ли не с воплем торжества, вырвался из груди демократа, когда его объемистый зад властно опустился на скрипнувший под ним стул. В одно окно и в другое посмотрел он, удовлетворенно обозревая теперь уже безоговорочно покорный его сепаратистской воле мир. Он свободен. А проспекты шумели, закипала на них жизнь. Подошел, блистая залысинами, официант.
— Свобода, Санчо, — сказал Орест Митрофанович, — есть важнейшая на свете штука, без нее человек никуда не годится и сравнивается с плесенью. А плесень топчут все кому не лень, в особенности гости из белокаменной столицы нашей. Горой пищи человека завали, а поест он все равно без удовольствия, если над ним довлеет гнет. Ропщи, Санчо, всегда и везде, пусть даже невпопад. Плыви против течения.