— Понял, — кивнул солидно официант и медленно опустил веки в знак того, что не только разделяет с клиентом все его мнения, но и поражен тем художественным искусством, с каким он их выражает.
Орест Митрофанович заказал двойные порции всех помеченных в меню блюд и, получив их, бурно приступил к трапезе. Он уже взялся за компот, когда громоздкие существа — трое их было, этих богатырского сложения парней — материализовались перед ним буквально из воздуха. Шумно они рассаживались, отдувались и поводили квадратными плечами, как бы возвращая их в норму после невероятных физических нагрузок.
— Приятного аппетита, Орест Митрофанович, — сказал, покрывая насмешливым взглядом баснословное количество пустых тарелок, один из новоприбывших, бледнолицый. — Ну и ну, жрут же некоторые! Вы подъемны после столь обильного завтрака, дядя? А то, знаете, не грузчики мы, не битюги какие-то, тогда как вас позарез нужно доставить по назначению, человек один — уважаемый человек, знатный — ждет не дождется, горит желанием потолковать с вами.
У остальных лица были красны. А бледнолицый, все кривя рожицу так и этак, говорил развязно и Оресту Митрофановичу казался пустоголовым. Но в глубине души толстяк понимал, что это, скорее всего, ошибочное мнение.
— Вам чего? — вытаращил он глаза. Огляделся, охваченный неописуемой тревогой. Проглоченному завтраку стало неуютно в зачадившей, затянувшейся копотью и гарью внутренности живота, явно просился наружу.
Бледнолицый был молод, пригож, странный, как бы отсутствующий вовсе цвет лица сближал его с ипостасью героя безалаберных древних баллад, вечно остающегося таинственным незнакомцем. В отдалении молниями сверкнули залысины официанта, а когда этот последний вдруг наклонил голову, мерзкой ямой, до краев набитой протухшим яичным желтком, обозначилась плешь на его макушке. Таинственный молодой человек продолжал подло иронизировать, обращаясь теперь к своим спутникам:
— Вижу, ребята, не избежать нам трудностей, придется нести на плечах эту тушу, эти свинячьи телеса и потроха. Поднатужимся!
Подобным юмором, полагал Орест Митрофанович, тешатся и потешают окружающих преступники несколько иной формации, чем та, которую еще до недавних пор составляла нечисть прежняя, старорежимная. Юмор-то, признаться, довольно тонкий, вот в чем отличие; трудненько это было признать Оресту Митрофановичу, но что поделаешь, приходилось… Не видать прежней тупорылой угрюмости, не желающей хоть сколько-то затаиться или приукрасить себя, налицо ослепительная улыбка, с гуманистической пользой для общения, что бы оно собой ни представляло, прикрывающая чудовищный оскал матерого хищника. И удивляться тут нечему, ныне в мафию потянулись и люди оригинальные, смышленые, даже интеллигентные; рафинированный народец водится нынче в преступных структурах. Так-то, подумал Орест Митрофанович, заканчивая первый этап общения со своими несколько неожиданными собеседниками.
Он с интересом взглянул на молодца, но дожидаться крайностей, предположенных тем, не стал. В сущности, им овладел панический ужас, да столь высокого накала, что самообладание на его месте сохранил бы разве что бесчувственный камень. Смирновский демократ, можно сказать, взбесился. Не помня себя, он ухватился за край столика, приподнял его и резким, словно внезапным движением опрокинул на врага. Пришел в движение и этот трехголовый враг. Расторопные, в том числе и бледнолицый, успели отскочить в сторону, а замешкавшегося погребли под собой тарелки и стаканы.
— Да вы что? — воскликнул иронический молодой человек. — Это же свинство! Вы пьяны? Изрешетить бы башку вашу глупую, право слово, я бы не колеблясь, ох, жаль, что не разрешается, а то бы я с удовольствием… Пока не разрешается, — уточнил он.
Толстяк этого острослова уже не слушал. Кафе было хорошо знакомо ему, в годину пищевых дефицитов он хаживал сюда с черного хода разжиться у поваров кое-какими продуктами. Поэтому попытка одного из краснолицых преградить собственной тушей путь к парадной двери никакого смысла, а тем более успеха не имела, Орест Митрофанович избрал другую тропу к спасению. С незаурядной для его габаритов прытью шмыгнув за буфетную стойку, он в кухне легко поднял в воздух весьма объемистую кастрюлю с горячим варевом и надел ее на голову преследователя, уже тянувшего руки схватить его.
Помещение, и без того напоминавшее ад, наполнилось воплями ошпаренного человека и жиденьких, мелко взъерошенных поваров, а также раздатчицы с кассиршей, — последние, впрочем, сообразили, что происходит что-то неладное, еще прежде, чем Орест Митрофанович стал неистово чинить расправу, разъяренным чудовищем мечась среди гейзерами бьющих испарений всевозможных готовок. На шум из коридора выглянула массивная женщина в белом халате, а Оресту Митрофановичу и нужно было в этот коридор. Женщина завизжала, когда лапы разорявшей кухню гориллы тяжело легли на ее плечи, подставила, неожиданно развернувшись, спину, думая бежать, и толстой ногой раз-другой лягнула воздух, но все напрасно, страшная сила оторвала ее от пола и швырнула в объятия последнего из преследователей. Путь к спасению был свободен.