— Думаешь, тот человек отнимет? — спросил Орест Митрофанович задумчиво. — Мокасины-то в самом деле недурны, повезло мне с ними… Мне тут, Гера, стукнуло в голову, не лучше ли унести, пока не поздно, ноги? Я, пожалуй, пойду…
— Поздно! — Гера скверно усмехнулся.
В магазин вошел, не поздоровавшись, молодой человек в черной кожаной куртке. Разминаясь, попрыгал, побоксировал, работая с воображаемой грушей, метил в старьевщика, тщательно ухмылявшегося, затем, в прыжке круто развернувшись, заострился на понурившемся либерале. Демонстрируя полное презрение к приличиям, он остановился у прилавка и с самым непринужденным видом закурил сигарету. И только после этого спросил:
— Ну, кто здесь кто?
— Я-я-а… — проблеял Орест Митрофанович задребезжавшим, словно заметавшимся из стороны в сторону, да все по пыльным каким-то углам, голосом.
— Поехали! — коротко бросил молодой человек и, швырнув окурок на пол, зашагал к двери.
Вот она, бесцеремонная сила мафии, подумал Орест Митрофанович, суетливо затаптывая дымящуюся сигарету.
— Гера… прости, — бормотал он, — штиблеты — в другой раз… прощай, Гера!..
— Ну, идешь, толстопузый, или уснул там? — нетерпеливо крикнул уже с улицы провожатый.
Гера, выскочив из-за прилавка, толкнул Ореста Митрофановича в спину.
— Иди, гад, — прошипел он, — чего телишься, не знаешь, что промедление иной раз смерти подобно?.. И заруби себе на носу, это, конечно же, я тебя, дурака, выдал, преподнес на блюдечке кому следует, и ничего ты со мной за это не сделаешь, а мне прямая выгода, я с тебя денежку слупил, и тот человек не пожадничает. Плюс ни с чем не сравнимое удовольствие видеть тонущего, терпящего бедствие… Всем бы вам так, всем бы в одночасье пойти ко дну или прямиком в пекло!..
Причудов испуганно затрусил к выходу. Насыщаясь возрастающим волнением, он в то же время словно украдкой подпитывал себя соображением явно искусственного характера, странного для человека демократической прямоты и открытости, что если хочешь добиться расположения авторитетного человека, следует горячо заискивать даже и перед его слугой. В машине он пытался обдумать заключительную речь Геры, интересуясь, главным образом, психологией страстного и, может быть, сумасшедшего старьевщика. Но не знал, как по-настоящему взяться за исследование, что-то мешало, то есть была некая тайна в Гере, и он как будто замечал ее тень, а ухватить не мог, проскакивал мимо, грубо уносился в сторону от нее. Впрочем, куда больше занимало, как бы подольститься к увозившему его в неизвестность человеку, и уж это точно не странность, что с забавно шлепающихся друг о дружку губ как бы сами собой полились речи, затмевавшие все сказанное Герой, карликовым человеком хлама, сплетен и доносов. Гера — пустяк, сволочь, мелкая гнида, червь! Но бесполезность, и отнюдь не символическая, заключалась в нынешних думах и словах Ореста Митрофановича, как и в его возбуждении, потуги разговорить молодого человека ни к чему не приводили, тот отвечал односложно и нехотя. Красноречие Ореста Митрофановича иссякало. Молодой человек резко поворачивал голову и, мужественный, стальной, значительно смотрел на толстяка, определенно желая схватить его в целом, умело отбросив, раскидав частности, к которым относил, наверное, и то, что все еще пытался высказать ему несчастный. Остаток пути проехали в молчании, Орест Митрофанович замкнулся в себе.
Подъехали к большому строению причудливой формы, затейливой, как мы уже имели случай указать, и вовсе не лишенной вкуса архитектуры. Ореста Митрофановича как бы кто-то толкнул в бок, и, встрепенувшись, он выразил, дыша учащенно, болезненно, восхищение: да, несколько сбивчиво говорил он, кто в состоянии обзавестись подобным домом, тот не может быть простым человеком, обыкновенным смертным. Обезумев, он обратился к водителю с просьбой, вопиющей в своей смехотворности:
— Научите, юноша, как мне вести себя в присутствии этого господина.
Молодой человек ничего не ответил, не издал ни звука, даже не взглянул на пленника. Хотя бы плечами пожал… Не посмеялся, а мог бы, над страхом и потерянностью кандидата в мученики; был как неприступная скала. И снова Орест Митрофанович укрылся в безмолвии, на этот раз энергично. В предвкушении отрадной и душеспасительной встречи с полубогом он поднял правую руку на уровень груди и мастерски прищелкнул пальцами. В холле, просторном и светлом, повстречалась пышнотелая особа в красном, едва на треть застегнутом халате, и мы мгновенно узнаем ее: это знаменитая интриганка, фаворитка Дугина-старшего Валерия Александровна, — а Причудов как будто не узнал, хотя кто же в Смирновске не знал Валерии Александровны; общественному деятелю, каков был Орест Митрофанович, стыдно было бы обойти вниманием эту особу, и он, разумеется, узнал ее, но как-то не воспринял узнавания. Пока великая женщина говорила, он до одури любовался ее великолепным бюстом, и его внезапные ощущения, как и с убедительной последовательностью включающиеся в работу умные чувства, активно творили ее образ, разрушали и снова принимались за работу. Но высказывалась Валерия Александровна, меряя гостя критическим, а начистоту, так и уничтожающим взглядом, в несколько неудобном для человека, пребывающего в необъяснимом, но вполне приятном изумлении, роде: