— Мерзость, мерзость запустения! Аврал, катавасия, катастрофа! Сколько дерьма в этом субъекте! Он загадит ковры!
Что-то подозрительно легкое, затейливое и, пожалуй, бессмысленное началось с развязности бледнолицего и, всполошив Ореста Митрофановича, несло теперь его как пушинку, правда, в пределах совершенно ограниченных. Это было как теплое и немножко блаженное состояние зародыша в материнской утробе, состояние тесного и заведомо определенного, неотвратимого развития. Вот что ужас, насмерть поразивший, сделал с человеком! И оскорбления, жарко рассыпаемые Валерией Александровной, не уязвляли его, он не роптал, не сетовал, принимал их даже с восторгом.
Наконец Ореста Митрофановича прорвало, и он довольно пылко замычал. Теперь он уверенно заподозрил, что женщина набором нелицеприятных фраз приветствует именно его, но что ему отвечать, решить в своем ослабевшем уме не мог, смутно и неловко фантазируя: так встречают гостей в этих кругах, так принято у элит. Провожатый, со своей стороны, не нашел нужным ответить разгорячившейся женщине, ковры и вероятие дурного обращения с ними явно не относились к сколько-то занимавшим его предметам. Вошли в гостиную. Навстречу толстяку поднялся из кресла Виталий Павлович и, лукаво усмехаясь, произнес:
— Вас-то мы и поджидаем, милейший Орест Митрофанович.
Причудов весь ослабел, вдруг напрочь сдал. Я превращаюсь в животное, осознал он. Язык уже отнялся, человеческая речь мне больше недоступна. Он пытался осознать себя как можно глубже, уловить свою сущность, сохранившую, как он надеялся, целостность, правильную форму. Однако невидимая, но оттого не менее страшная сила мгновенно сокрушала все, что хоть с какой-то значимостью вырисовывалось в его духовных недрах. Головокружение, образовавшись в чудовищной пустоте, завращалось огромным и плоским металлическим диском над странно оголившейся душой, оно снижалось, вгрызаясь уже в облачное вещество души, и сбрасывало отрезанные куски в никуда. Из-за плеча хозяина выглядывали, тоже усмехаясь, двое парней, которых Орест Митрофанович так удачно растолкал в кафе, а третьего, которому он надел на голову кастрюлю с супом, не было, предположительно, из-за нужды в особом медицинском уходе.
Банки, старые и новые, охранялись, и выступить против солидно экипированной охраны с газовым пистолетом было бы безумием. Архиповы поразмыслили над почтовым вариантом, однако он, рассудили они, сопряжен с немалыми хлопотами, а результат принесет, скорее всего, мизерный. Верховодила Инга, а муж ходил в подчиненных, но смысла в такой расстановке сил было, на взгляд Архипова, не больше, чем если бы обстояло ровно наоборот. В конце концов они остановили выбор на молочном магазине, расположенном в тихом переулке, откуда путь к успеху бегства открывался в парк над рекой, а дальше через мост на окраину и в леса, где затеряться уже не составит большого труда. Разумеется, в молочном магазине они не наберут необходимой суммы, но это будет всего лишь проба сил, серьезная тренировка перед решающим броском.
Они пребывали в бегах, то есть даже и Инга полагала себя уже находящейся в розыске и вне закона, однако они все же заботились о маскировке, по мере сил и возможностей творили мимикрию. Собственно говоря, как оно и возможно-то — войти в магазин с требованием отдать дневную выручку, не пряча при этом лиц? Это было бы чересчур неловко и как-то немножко стыдно, а ситуация и без того предстоит неуютная. Полный разрыв с правилами общежития, отчуждение от мира правильно и разумно живущих людей; замаскировался же — и вроде как ничего, терпимо. На маскировку пойдут черные колготки Инги, процесс кройки и шитья дал то, что сгодится натянуть на головы в кульминационный миг.
За газовым пистолетом Инга уже сходила в город. После всех этих переходов из леса в Смирновск и затем обратно в дом на озере она жаловалась мужу на страшную усталость, а он, не всегда терпеливо, отвечал ей, что ничем не в силах помочь. Не носить же ему ее на плечах! Вот когда они улизнут за границу, там она будет разъезжать на лимузинах и плавать на яхтах. Обижалась Инга или нет на эти выпады, понять было невозможно, умения скрывать свои чувства этой женщине было не занимать, и выдержка никогда попусту не изменяла ей.