На хозяина фирмы и нацелился делец Дугин. Вася был убежден, что спокойнее оставаться коммерсантом-одиночкой, и если бы не слава отличного бойца, его могла бы безнаказанно припереть к стенке и ограбить кучка мелко промышляющих подростков. Слава не только бойца, но и потенциального убийцы оберегала Васю, никто не отваживался тронуть его. А Виталий Павлович рискнул. Он верил в свое могущество и к тому же не сомневался, что за Васю никто не заступится.
— Я, — разъяснил Дугин свою позицию, — не путаю фирму «Вася» с человеком по имени Вася. Для меня человек на первом месте, и это подобающая будущему депутату политика. Я бы даже не прочь разобраться, сколько на самом деле, Вася, тебе лет, потому как глядя на твою наружность, ничего путного на этот счет сказать невозможно. Уж не все ли сто? У нас еще будет время расковырять твою загадку, а пока о первостатейном. Я могу, Вася, походя развалить фирму, и это не потревожит и не отяготит мою совесть, а вот человек мне все-таки понадобится. Я, пожалуй, и сон потеряю, если человек не пойдет у меня на поводу. И ты не очень-то выбирай и прикидывай, что лучше и важней, ты сам или твое дело. Просто будь человеком, Вася, вот и все.
— Но я могу, прежде всего, оставаться человеком, оставаться, друг мой, а не как-то там гипотетически быть им, и за счет этого сохранить свое дело. Извне — это одно, изнутри — другое, ибо как есть самовыражение и мало похоже на готовую формулу, — с достоинством ответил Вася.
— Прекрасно! — одобрил Виталий Павлович, нимало не постигнув Васину аллегорию, но, в успокоение себе, решив, что разговор, так или иначе, потек в устраивающем его русле.
Уяснив, что попал в ловушку, из которой ни бранный пафос, ни темная слава выпутаться не помогут, — Виталий Павлович, может быть, и недалекий человек, а воздействовать на людей умеет, и сила за ним стоит немалая, банду он сколотил знатную, — Вася не стал тратить время на пустые препирательства. И при этом он вовсе не собирался лишь для виду отвечать согласием на грозные просьбы Виталия Павловича. Естественным образом возникает вопрос, что же он разумел под сохранением своего дела, о чем с такой важностью сообщил шантажисту. Поскольку о возвращении к оранжерее, магазину, брючкам, пиджачкам, наемным работникам, то есть к прежнему образу жизни, по завершении запланированной Дугиным операции не могло быть и речи, «снайпер» поставил перед собой задачу добиться внушительной компенсации за потерю своего любимого детища, фирмы «Вася». Получается, своим важнейшим, кровным делом Вася считал обогащение, и именно о нем он так хорошо, хотя и не совсем понятно для новоявленного работодателя, высказался. В конце концов сторговались на том, что Виталий Павлович выплатит Васе, в случае успеха его миссии, тройную цену за погубленную фирму и предоставит в его распоряжение фальшивые документы, чтобы он мог беспрепятственно убраться в любую приглянувшуюся ему страну.
Васе сделка не показалась безусловно выгодной, однако, вспомним, упорствовать и сердить Виталия Павловича не следует, что любому благоразумному человеку ясно с первого взгляда. У коммерсанта, вынужденного вновь ступить на тропу войны, мелькнула своего рода запасная мысль — «на будущее»: освободив Дугина-младшего и отхватив за это приличный куш, он, пожалуй, и еще недурно поживится, наведавшись уже без приглашения в хоромы работодателя, и первое время за границей не придется ему чувствовать себя стесненно.
Если всмотримся повнимательнее и если кое-какие потаенные вещи вдруг приоткроются нам, увидим: связи между людьми вырастают, как пузырьки на воде, и эти пузырьки вдруг наливаются кровью. И сами люди становятся пузырьками, словно их обрабатывают некие из мрака вышедшие, единственно ради глубокого недовольства условиями жизни и общим характером мироустройства, врачеватели-мизантропы. На самом деле, Виталий Павлович как успел возлюбить, так успел и разлюбить младшего брата, во всяком случае, разочароваться в своих чувствах к нему, и судьба этого человека перестала его занимать, но в то же время заботы о будущем Дугина-младшего давались ему не так тяжело, как, например, Архипову думы о Бурцеве. Тщательно, но и с легкостью преодолевал он препятствия, которые, как казалось ему в иные минуты, и препятствиями-то назвать было нельзя. Коротко сказать, действовал он основательно, капитально, а не наобум, как Архипов. Слезы матери заронили в его душу сознание необходимости освободить брата, Виталий Павлович воспринял это как свой долг, что его на время даже развеселило, а Архипов сидел в глухой норе, и движения его души были импульсивны, отрывочны и безнадежны: то он порывался сдаться, то впрямь отдать все силы освобождению Бурцева, то бросить жену и бежать куда глаза глядят. И стоило ему задуматься о Бурцеве — голова наливалась тяжестью, мешала до невыносимости и виделась все и вся придавившим черным чугуном. Так стоило ли вообще думать, и почему Бурцев? Зачем Бурцев? А еще этот ненароком подвернувшийся журналист, его-то для чего было втягивать в дела, на помощь в которых на него нет никаких оснований рассчитывать? Как все запутано! И продолжает запутываться. Рисовалось, будто обессилевшего и плачущего журналиста некая незримая сила утаскивает в пропасть, значит, и сам уже катится Бог весть куда. Журналиста было жалко. А Инга, похоже, хиреет, уходит в себя, оскудевает душой и разумом; все мельче и мельче становится, но и злее. Архипов, сам никак и ничем не обогащающийся, клонящийся к закату, представить не мог, как все это, с ним происходящее, не похоже на случай Дугина-младшего, узника, имеющего все шансы снискать знаменитость. Казалось, речь шла не о побеге и последующем нелегальном проживании, а о солидном заговоре, ведущем к восшествию на трон нового правителя в лице одновременно старшего и младшего. Вот случай, не знающий путаницы и не предполагающий ее в будущем. Разберутся, кого следует разуметь старым правителем, или угадывать под маской такового, ввиду выдвижения нового. Братья же войдут один в другого, образуя слитность, поразительное единство. И это предопределено и не требует ни пророчеств, ни дополнительных и что-то предваряющих комментариев, ни даже веских причин для того, чтобы действительно осуществиться. В дугинском случае — блеск, в архиповском — нищета.