— Они ведь у вас давно обдуманы, уж созрели, не правда ли? Не удивлюсь, если окажется, что они успели принять характер тезисов.
В полумраке мерцали глаза осужденных, остро сверкали брошенные исподлобья настороженные, грозные, злые взгляды. Дугин предоставил первое слово «штатному оратору» Гонцову. Тот проделал несколько жестов ярости, издавна владеющей душами рабов государства (таковыми, известное дело, являются осужденные), и очень скоро перешел на визг, в котором трудно было что-либо разобрать. Подполковник поморщился, недовольный этим поворотом к комедии. Вася невозмутимо стенографировал. Гонцов хотел в своей критике перескочить с государства на личности, в первую очередь на личность майора Сидорова, уже вполне заслуживающего наказания и даже уничтожения, но предостережение — Дугин пошевелил пальцами руки, эффектно, как бы с некой царственностью помещенной на грубо сколоченном столе, — остановило его. Малый сей понял, что вождь предлагает ему говорить по существу, — прекрасное, своевременное предложение, но еще хорошо бы знать что-то о том, как его исполнить. Что происходит или, по крайней мере, должно происходить с людьми, когда они говорят по существу? Страшная сила неведения погрузила Гонцова в задумчивость, ничего существенного в себе не заключавшую.
Заключенные, которых не оставляла тревога за вождя, вооружившись деревянными и металлическими палками, приблизились, насколько это было возможно, к месту переговоров, а в войсках, давно уже замкнувших кольцо осады вокруг лагеря, объявили повышенную боевую готовность. Говорят, человек, в трогательный миг прощания удостоившийся кратковременной должности чистильщика дугинской обуви, тоже стоял в толпе, прижимал к груди сапожную щетку, поглаживая ее подрагивающими пальцами, а и думая бешено отбиваться ею в лихую годину, и в невыразимой тоске смотрел на окно, за которым, по мнению многих, как раз и протекали судьбоносные переговоры.
Все произошло быстро и именно так, как ожидал подполковник. Он успел еще произнести речь, в которой призвал заключенных прекратить бунт, успел пообещать, даже некоторым образом клятвенно заверить, что участники бунта наказания не понесут, а их требования будут тщательно изучены «в верхах». Дугин снисходительно усмехался на всю эту браваду. Подполковник делал вид, будто не замечает этих усмешек и излучаемое Дугиным презрение никак не затрагивает его. Сомнения в своей правоте и значительности совершенно отступили. Мысль о том, что человек лишь песчинка в бездне бытия, странным образом совпадающей с бездной небытия, вообще никогда, кажется, не посещала и не мучила подполковника. Удаленный с авансцены Гонцов продолжал кипятиться, а тихая половина дугинской делегации отошла в угол и, присев на корточки, раскурила папироски. В лагерь доставлялись, разумеется контрабандой, наркотики, что для многих служило большим утешением, а порой и залогом безудержной радости, безграничного веселья. Глаза курильщиков заблестели, начались странные телодвижения, шорохи, установилось почти беспрерывное и, следует признать, необъяснимое шуршание, как если бы нечто невидимое закралось в реальность и ползуче распространялось, пытаясь ею овладеть. Эти люди, капризно отошедшие от дела, ради которого в комнатенке собрался народец весьма серьезного пошиба, теперь с наглой отстраненностью смотрели прямо перед собой, как бы вовлеченные в знание о чем-то высшем, и, казалось, уже не здесь, среди словно одеревеневших дельцов, смешно полагавших возможным решить какие-то важные проблемы, а в таинственных мирах, куда их внезапно унесло, наполняют они пространство легким смехом и невнятным бормотанием.
Вася, состроив вдруг лукаво-умильную рожицу, подмигнул украдкой Дугину, и тот будто из-под земли извлек отлично сработанный в лагерных мастерских нож. Не успел Вася, сунувший — якобы за спичками! — руку в карман куртки, и приступить по-настоящему к исполнению своего намерения вытащить пистолет, как оперативник выпустил пулю, и можно было, ей-богу, подумать, что выпустил ее этот фокусник, этот чародей прямо из рукава пиджака. Сраженный наповал «снайпер» повалился в угол комнатенки, куда перед тем несколько раз самым неприличным и вызывающим образом сплюнул. С административной стороны Филиппов и Якушкин, а с противоположной Гонцов с быстро покинувшими эмпиреи курильщиками попадали на пол. В помещение ворвались вооруженные автоматами солдаты. Дугин, поднявшись на ноги, застыл в позе, не лишенной картинности, с прижатым к груди ножом, острие которого было задрано вверх. Оперативник, отнимая нож, смотрел на опешившего вождя бездушно, с узким в своей утвердительности пониманием, что перед ним человек, олицетворяющий поражение и сопряженную с ним утрату жизненного тонуса, и несколько времени он колебался, добивать ли, в том ли состоит его долг, чтобы задать хорошего леща поджавшему лапки противнику.