— Спокойно, товарищи, — громко и властно вымолвил подполковник.
Что-то сверкнуло в голове оперативника, и он, словно испугавшись собственной медлительности, способствующей лишь тому, чтобы с ужасающим треском следующий за молнией удар грома разодрал его внутренности, с чрезвычайно повышенной энергией задвигался. Гром все же сработал, но оперативник ловко и успешно перевел возникшую ударную волну в сильные, красивые телодвижения, мгновенно опрокинувшие Дугина наземь. Подполковник шагнул к поверженному вождю, остановился над ним и стал, слегка наклонив голову, пытливо всматриваться. Натружено ворочавшийся на полу Дугин тотчас оцепенел под его взглядом. Едва заметная улыбка тронула губы подполковника. Дугин бессмысленно таращился на него. В суматохе, царившей на поле еще не вполне завершенной брани, осталось за кадром, что губы подполковника сложились в тонкое колечко, а из его недр вырвалось дуновение, демонстрировавшее наглядно ту легкость, с какой был низвергнут зарвавшийся зэк. Гонцов под насевшими на него солдатами верещал, что он сдается, и подполковник, взглянув и на этого человека, осклабился и изрек:
— Исход битвы предрешен.
Курильщики не сопротивлялись, что-то тягучее и плавное, слегка укачивающее, двусмысленное происходило с ними: хоть и сосредоточились вновь на действительности, а едва ли могли верно оценить суть и масштаб происходящего. Улыбнулись и они, заметив улыбку на лице подполковника. Дугин, уже с наручниками на заведенных за спину руках, мелко, противно дрожал, и у весело обступивших его солдат в тесноте применения ими аналитических способностей к цветовой гамме, в которую погрузились обуянные страхом зэки, зародилась идея назвать низложенного предводителя синим кроликом. Я, как ни бился впоследствии, так и не смог уяснить, какую думу о бурных происшествиях в лагере, какие соображения общего характера, может быть подспудные, хотели выразить солдаты этой нелепой кличкой. Гомон из-за нее поднялся страшный, повторяли ее наперебой, громко, с твердой и несколько навязчивой членораздельностью, как бы затверживая. Тогда подполковник Крыпаев строго пресек: нечего, не цирк! Но уже и без того всем было ясно, что у подполковника не забалуешь.
— Дядечка, родненький, — заблажил внезапно, порываясь к начальствующему, один из курильщиков, — вы ж большая персона по службе и вообще в натуре, так вы меня не очень притесняйте, я человек маленький!
Подполковник не обратил на него внимания. Между тем выстрел оперативника, услышанный в лагере, послужил там причиной заметного оживления. Толпа заключенных заволновалась, вверх взметнулся лес палок, раздались крики о вероломном предательстве, о западне, в которую администрация заманила Дугина. К раскладу сил, между осажденными и осаждающими, в дополнение к извечной разделительной черте, к впечатляющему заслону из стен, решеток и колючей проволоки, прибавилась в мгновение ока живая буферная зона: пинками согнали на передний край обороны петухов.
Солдаты, слоняясь без дела, хитро, зная уже ответ, спрашивали друг друга, кто им теперь противостоит. Опущенные, их целый отряд, может, почитай, и дивизия. Неизменно взрывом хохота встречали это разъяснение. Майор Сидоров прокричал в мегафон, что Дугин, имея при себе оружие, пытался совершить побег и задержан, а его сообщник, проникший на переговоры с воли, убит. Гонцова с курильщиками вернули в зону, где они и подтвердили достоверность майоровых слов.
Матрос, вошедший в эту кульминацию событий с бодростью отменно подзаправившегося спиртным человека, вскипел, взъярился, призвал не мешкая идти на прорыв. Его не поддержали. Как ни силен был хор недовольных голосов, покидать лагерь, где эти люди еще чувствовали себя в относительной безопасности, желающих не нашлось.