Спускаясь рядом с Архиповым по лестнице, Якушкин гадал, с чем явился к нему беглец. Разумеется, с новыми просьбами посодействовать побегу Бурцева, но если на сей раз к ним присовокупится и просьба о передаче оружия, это будет уже невыносимо. Якушкин откровенно выскажется в том смысле, что до Бурцева ему нет никакого дела.
Однако оружия, о котором он говорил в прошлый раз, Архипов не принес; он так и не придумал, где его раздобыть. Инга совершенно не сочувствовала его идее освободить Бурцева. Она считала, что прежде чем заботиться о каком-то Бурцеве, ему следует позаботиться о самом себе. И о ней.
Якушкину разве что в страшном сне могло присниться, что он прикасается к арестанту, а Архипов, хотя и копошившийся перед ним в цивильной одежде, по внешнему виду мало отличимый от него самого, был в его глазах прежде всего именно арестантом и только потом уже человеком. Тут был непреодолимый барьер, и по-разному, между прочим, бывало: то вот он, в пределах видимости, этот барьер, то сам по себе оказывается одной лишь видимостью. Это вообще, а не в отношении исключительно Архипова. Не сведи судьба его с Филипповым, он и не думал бы никогда о тюремном мире, почитая его чем-то бесконечно далеким и призрачным, почти что и не существующим. А из-за одержимости Филиппова приходилось соприкасаться. Но Архипов… Это-то к чему? Зачем это? Боязни Якушкин, пожалуй, не испытывал, с чего бы, собраны люди в кучу за колючей проволокой, так ли уж они опасны? Они, скорее, обезврежены, в каком-то смысле обездолены, вообще обижены судьбой. Он даже был способен испытывать сострадание, когда они гомонили о своих бедах; или себя корить: о, я чистоплюй, воображаю о себе Бог знает что, а они ничем меня не хуже. Но сильнее бесстрашия и сочувствия было отвращение, как если бы эти люди представали перед ним обитателями какого-то мерзкого и гнусного, совершенно чуждого, даже, скажем, потустороннего мира. А может быть, они и являются таковыми?
Однако нынче Якушкин пришел в небывалое волнение, и когда они вышли на улицу, миновали освещенное фонарями пространство и углубились в некую темную пустоту, он вдруг остановился и словно в беспамятстве схватил Архипова за руку. Архипов даже несколько отпрянул, когда этот человек так забесновался. Волновался-то он, да так, что казалось, только у него одного имеются настоящие причины для волнения; немножко, правда, беспокоило, что шел к Якушкину с пустыми руками, единственно с нелепой надеждой, что тот найдет выход и для него, и для Бурцева. Но в целом волнение было чистое и по-своему прекрасное, и потому он даже умудрялся держать себя в руках. А тут теперь такая странность, что не он, а этот журналист словно сошел с ума, только что не лопается от распирающих его чувств, неуемен, развязен, прилипчив.
— Дело в зоне идет к развязке, — заговорил Якушкин срывающимся голосом, — и в городе, я это чувствую, воцарилось беспокойство… Эта общая обеспокоенность судьбой томящихся, а у кого-то и близкие, родные томятся, и вот они там подвергаются опасности, умоляют о помощи… Вы все так беспокоитесь о своих, тех самых, которые на нарах, так беспокоитесь, что и не выразить словами. Дугина, зачинщика всех этих беспорядков… то есть если говорить возвышенно — мятежа, восстания… даже, если хотите, какого-то своеобразного и ужасного повторения истории с броненосцем «Потемкиным»… — Якушкин хмыкнул и почесал затылок. — Так вот, вашего кумира Дугина хотел вытащить из лагеря брат, во всяком случае, уже наметилась такая версия. Вы хотите вытащить друга… Я правильно вас понял в прошлый раз? Вы говорили о своем друге?
Архипов пытался рассмотреть в темноте черты лица говорившего, чтобы понять, что заставляет его выкрикивать бессвязные фразы с таким отчаянием и вместе с тем как будто насмешливо.
— Я не чувствую себя своим ни в лагере, ни здесь, — проговорил он.
— Ничего у вас не выйдет, — продолжал Якушкин, пропустив мимо ушей его слова. — Не вышло у Дугина, не выйдет и у вас. А что вышло у Дугина, вы, конечно, уже знаете. Ну да, да, — с раздражением поправил он самого себя, — откуда вам знать, вы, разумеется, не в курсе…