Выбрать главу

«Любит ли он меня?»

«Она обманывалась, как и я, — думает Воорт. — Лгала себе». Надежда гораздо могущественнее реальности. И дневник — самый лучший способ скрыться в мечтах. Здесь никто не будет смеяться над Бет, возражать ей, напоминать о неприятных вопросах.

Бет писала: «Я была немного шокирована, когда он сказал мне, что любит делать на яхте, когда стоит у штурвала».

Убеждала себя, что доминирование есть проявление привязанности, что унижение — это любовь. Воорт читает, заново представляя, что произошло на «Кандейс». Стоун высаживает клиентов, но оставляет Бет Ааронс на яхте — для особенных развлечений. Достает из ящика стола наручники, маски и фаллоимитаторы.

— Кон, — приветствует напарника Микки, когда Воорт звонит ему в новую квартиру в Куинсе. Говорит Микки несколько невнятно, вероятно, из-за болеутоляющих. Но Мик достаточно бодр, чтобы воспринимать информацию.

— Спасибо за помощь на встрече, Микки.

— Доктор сказал, что я смогу вернуться к работе через три-четыре недели. Калека с мозгами из стали. Знаешь, Кон, эта новая квартира совсем неплоха. Кому нужен бильярд, верно? Кому нужен катер? Пора бы стать обычным средним человеком. Сил не против, ну, то есть, конечно, против, но рано или поздно я выберусь из этой конуры. Знаешь, дружище, когда Бок прихватил меня, когда я был связан, мне казалось, не так уж важно владеть гребаным большим домом.

Воорт рассказывает Микки о дневнике.

Несколько мгновений Микки молчит. Потом:

— Ты шутишь? Минет?

— Так она написала.

— Все это: убийства, пожары, этот телохранитель — из-за этого?

Мысленно Воорт переносится на «Кандейс», представляет юриста у штурвала; тот не обращает внимания ни на что вокруг. Стоун не видит, как вырастает перед ним лодка или баржа, а потом уже поздно.

— Семь человек убиты, — стонет Микки. — Вероятно, около полумиллиона человек ограблено. Поджог. Утопленники. Церковь.

— Совершенная система летит ко всем чертям.

— Думаешь, она погибла при крушении?

— Мне кажется, произошло столкновение. Стоун выбрался. И солгал Макгриви. Сказал, что на борту больше никого не было.

Мужчины молчат, пауза в разговоре им не мешает. Воорт размышляет о том, как одно лишнее действие — то, от которого не можешь удержаться, — приводит к беде. Он видел это сотни раз. Это их с Микки работа — просеивать руины жизней, которые оборвались из-за одного-единственного излишества, часто совершенно заурядного.

— Я отправлю ныряльщиков, — говорит Воорт.

— Чтобы проверить и само место крушения, и окрестности. Улик не будет.

— Ага, куда бы ее ни утащило. Если мы вообще сможем найти то место.

— И мы ничего не можем рассказать прессе, — вздыхает Микки. — Иначе мистер Смит вернется из Вашингтона.

— И другим копам. И присяжным. Все ради великого блага, что бы это ни значило.

— Вот ведь черт! — злится Микки.

— Но в сделке с Данном, — задумчиво добавляет Воорт, — ничего не говорилось о разговорах с людьми, которые уже знают, чем занимался Стоун.

Микки требуется секунда, чтобы понять, но потом Воорт слышит долгий вздох.

— Да уж, его инвесторы были бы в бешенстве, — говорит Микки. — Н-да. Оч-чень недовольны. Эти типчики просто взбесились бы, если бы знали, что Стоун докладывал обо всех их делах в министерство финансов. Я бы не хотел, чтобы они рассердились на меня.

— Не то чтобы я что-то такое сделал, — говорит Воорт. — Хотя Стоун и рассказал мне, где они, во что вложились. Где спрятал все их деньги.

— Что мы за люди? — вздыхает Микки. — Животные?

— Не мы, — отзывается Воорт. — Не-а.

— Я, конечно, надеюсь, что никто им не позвонит.

— Камилла уехала, Микки.

— Так сделай что-нибудь, кретин, — говорит Микки.

Жаркой августовской ночью отец и сын сидят на крыше и смотрят на город. Снизу доносятся звуки жизни, борьбы, удовольствий, сомнений. В небе пролетают самолеты, и, кажется, до звезд можно достать рукой. Освещенные окна раскрывают панораму городской жизни. Вот одинокая женщина с завистью смотрит на улицу, словно надеясь впитать жизни незнакомых людей. Вот обнимается счастливая пара — портрет в рамке из дерева и стекла. Вот выглядывает кошка, полная кошачьих страхов и тайн. Вот телескоп в окне. Хозяин куда-то ушел.

— Папа, а когда тебе в жизни было страшнее всего?

Бывают драгоценные моменты для сына и отца. Мальчик смотрит на мужчину, его переполняет любопытство. Да возможно ли вообще такое, чтобы папе было страшно? Конрад ждет рассказа о перестрелке или погоне или о тех временах, о которых вчера вечером говорили в столовой Вим и Брейн (они думали, что мальчик спит)… о грабителе ночных магазинов, который много лет назад пырнул папу ножом по руке.

— Нетрудно вспомнить, — отвечает Билл. — Страшнее всего мне было… когда я собирался просить твою маму стать моей женой.

— Ты хочешь сказать, что не знал, согласится ли она?

— Она казалась такой ветреной. Я всю ночь не спал — репетировал. Я знал, что она любит меня. Но сделает ли она следующий шаг, скажет ли, что проведет целую жизнь со мной… да, дружок, мне было очень страшно.

И много лет спустя, в такси, везущем его на встречу с Камиллой, Воорт вспоминает ночь на крыше и тот разговор так, как не вспоминал никогда прежде.

Ощущение потери нахлынуло, как волна…

Воорт просит таксиста остановиться за два квартала от места свидания. Еще рано. Он вдруг понимает, что впервые за несколько недель идет на свидание с Камиллой. Шагая мимо групп туристов и отдыхающих, он все еще не знает, что собирается сказать. Волю, когда она понадобилась, затянуло в какую-то черную дыру.

Он сворачивает за угол. Ресторан находится на узкой улочке, высматривать адрес не нужно, потому что Камилла стоит на улице.

«Ждет меня. Тоже пришла раньше».

— Привет, Воорт.

Такое впечатление, что ей не хочется заходить. Не спрашивая, он видит, что она не хочет делать того, что запланировала в ресторане. Не хочет быть вежливой, связанной обстановкой: креслом и столиком, бокалом вина, меню, официантом, который будет ходить туда-сюда, пока два человека смотрят на что угодно, кроме друг друга.

— Прекрасно выглядишь, — говорит Воорт.

— Спасибо.

Гнев схлынул, холодность сменилась усталостью. Взгляд нежен, словно она уже смотрит на старые фотографии. И это выражение: страсть, истаявшая до нежности, — пугает Воорта больше всего.

Воорт берет ее руку в свою, и Камилла охотно подчиняется, позволяет ему повернуть на запад, куда она, вероятно, и сама хотела бы пойти, — к реке и к прошлому.

— Это не действует, Воорт.

Сердце словно куда-то проваливается, ток крови замедляется. В желудке что-то болезненно сжимается.

— Я на время сняла квартиру в Трибека, — говорит Камилла. — На новой работе у меня будет удлиненный рабочий день.

Будто она уехала из его дома из-за новой работы.

— Я хочу объясниться, Камилла.

— Да ладно. Люди меняются. Ты. Я. Иногда мне кажется, что проблемы возникают не из-за самих перемен, а из-за отказа признать, что ты уже не прежний.

— Мне хотелось бы, чтобы ты передумала.

Голос Воорта, кажется, идет откуда-то изнутри, с трудом протискивается сквозь гортань. Словам, рвущимся наружу, приходится рассекать сухожилия и кости. Он не знает, можно ли что-то исправить. Не знает, захочет ли она действительно услышать то, что он скажет. Не знает, имеет ли это хоть какое-то значение. Знает только, что слишком долго вел себя как эгоист.

Хотя, как бы ни сложилось у них с Камиллой, Воорт понимает, что есть только один-единственный способ изгнать Бока.

— Камилла, — говорит он, — мне надо кое-что тебе рассказать. О том, что произошло. Ты должна это знать.

Пауза. Спокойное лицо.

И слова: «Хорошо. Я слушаю».