— Я рад. Благо, эта никчемная служанка наконец будет держать язык за зубами, — заговорил господин после долгого молчания. — А теперь иди. Оставь меня.
Правило: никогда не ослушивайтесь приказов Бога.
— Вам точно больше ничего не нужно, шеф?
— А тебе точно не нужен слуховой аппарат?
В лицо ударяет гарь. Цветы больше не распустятся. Саженцы не примутся. Тлеет трава. Лес виден насквозь. Огонь ещё горит и не скоро потухнет. А зверь всё ржёт над ним, как над последним неудачником.
У каждого свои демоны, не так ли?
— Прошу прощения, — Бог слышит из-за спины тихий и подавленный голос охранника.
Далее — скрип открывающейся двери.
Далее — тяжёлые шаги.
Далее — звук медленно закрывающейся двери.
Далее — ледяное одиночество, шум от сковывающих сознание цепей и смех чудовища внутри себя.
***
В комнате веяло пронизывающим острым ознобом — древним китайским кинжалом доходящим до костей и раздрабливающим черепную коробку. И Бог будто специально не разжигал огонь в камине. Он буквально жаждал ощущать его —этот на первый взгляд аномальный, сверхъестественный хлад. Испытывать хотя бы что-то. Просто чувствовать.
Бог усмехнулся. Его смешила откуда-то появившаяся готовность кинуться на свободную жизнь, как голодная бездомная кошка на брошенный — но кем? — кусок рыбы. Бросить этот чёртов особняк на съедение своих подчинённых, тараканов и бомжей. Сжечь все картины в полночь. Взять сбережения и отправиться в кругосветное путешествие. Стать безликим. Изо дня в день менять маски. Сегодня быть писателем, а завтра — самым храбрым альпинистом истории. Перелицовывать себя так же, как его подчинённые — мнение о нём. Чередовать их как те дебильные галстуки.
Всё, чего хочет Бог, — свобода. Во всех возможных ее проявлениях. Чтобы от него прекратило пахнуть еловым лесом, солёным морем, воздухом после дождя. Не так ощущается свобода. Во всяком случае не его.
Бог мечтает, чтобы от него за километры несло домашней выпечкой. Желательно ароматом булочек с корицей. И они были приготовлены не по приказу, а с любовью и специально для него. Он желал бы измазаться в масляных красках, сидя на подоконнике, ощущая, как смольные волосы перебираются ласковым летним ветром. Перед ним полотно, на котором изображена не Персефона, а некто новый, но не менее дорогой сердцу. И чтобы этот человек, обняв его со спины, принадлежал Богу и только Богу. А он — ей.
Потому что она — его плоть и кровь. Может ими быть.
Он буквально видит её. Ведь Бог встречал её единожды, но дева успела влезть в память. И теперь он жаждет прикоснуться к мягким, как китайский шёлк, волосам юной красавицы, что гуще ночи, а глаза — глубже космоса, намного неизвестней темной материи. Ощутить исходящие от тела тонкие нотки сладкого ванильного аромата. Согнувшимися пальцами легонечко провести по бархатной коже лица, что нежнее самого лучшего атласа в мире. Почувствовать губы — они слаще мёда диких пчёл — на своей ладони. Ибо она не та Персефона, которую у него отобрали судьба и Дьявол.
Это не та женщина. Не ее он целовал до умопомрачения; лицом прижимался к шелковистой коже. Покусывал горячую мочку уха с алмазным камушком. Это не те влажные губы, с которых слетали сбитые возбуждением вдохи и выдохи. Бог гладил не её длинную шею, открытые плечи, мягкие груди с горячими, твердыми сосками. Он видел спину той Персефоны, по которой скатывалась солнечная капелька воды, вниз, к её выпуклым бедрам. Бог помнит, как его губы, слизав стеклянную каплю, целуют низ ее живота.
Это не та Персефона, о которой он думает чаще всего на свете. Это некто лучше и одновременно хуже.
Это та, кто является воплощением их любви.
Он почувствовал мучительную сладость, которая медленно растеклась по всему телу. Мышцы напряглись, сердце начало биться чаще.
Старой Персефоны больше нет. Пришло время для новой.
Той, кто вернет в его жизнь любовь.
***
— Какого чёрта вы опять здесь собрались?
Перешептывание служанок и горничных сменилось на гробовую тишину. Девушки вздрогнули от внезапно появившегося из-за угла дворецкого. В свою очередь юноша, брезгливо сморщив носик с не очень заметной горбинкой, осуждающе на них посмотрел.
— Опять сплетничаем? Вам что, делать больше нечего?
Девушки переглянулись, а потом молча уставились на парня. Кто-то из работниц ответила:
— Дэрил, одна горничная недавно жутко повздорила с господином. Аж настолько, что выбежала из его кабинета, захлебываясь в слезах...