***
Если бы Персефона существовала, то ею мог быть кто угодно, кроме Адиты Льюис. Уж не зря её имя в русском языке скрывает в себе слово «ад».
И с начала он смотрел на неё с глубоким равнодушием, но где-то внутри погибал от дикой боли. Подобное вполне объяснимо: когда ты встречаешь отражающийся эхом «привет» из не самого радужного прошлого, тебе автоматически становится настолько дурно, что некуда деться. Ты молчишь и глотаешь обиду, которая застревает в горле, и с каждыми вдохом и выдохом все невыносимее, будто тысяча лезвий впивается в нежное мясо. Но альтернатив нет — ты не можешь что-либо изменить.
Боль невозможно запить водой, ломоту в грудной клетке не вылечить ни одним лекарством мира. К ней необходимо привыкнуть. Именно поэтому люди готовы мучиться физически, но никоим образом не эмоционально. На телесном уровне возможно заглушить практически все. А чувства — когда рак в поле свистнет.
Однако далее он начал смотреть на неё так, как обычные люди приглядываются к нечто неподражаемому. Подобным образом впивался взором Паганини на свою скрипку, Леонардо Да Винчи — на Мона Лизу, обжоры — на еду, а банкиры — на инкассаторские машины.
Бог разглядывал её устало и с огромным интересом одновременно. Это можно сравнить с просмотром любимых фильмов, которые настолько приелись, что невольно начинаешь помаленьку анализировать мимику актёров. Так слушают песни, застрявшие в голове; глазеют на очередную сигарету и твердят, мол, на сей раз эта точно последняя. Нет, дело не в зависимости, а, думаю, в банальном интересе, который легонечко перерастает в довольно сильную симпатию.
Он смотрел на её глаза и сравнивал их с бездонными Чёрными дырами, где устроили пляски дьявол, ведьмы, суккубы и остальные бесы. Эта толпа нечисти качалась в такт ударникам и различным дивным странным инструментам, своими воздыханиями всё глубже унося девушку в бездну всякого рода грехов и грязи, едкий вкус которых она не устает ежедневно пробовать. Её короткие волосы темнее ночи и души Иуды; её голос пропитан церковным звоном и сигаретным дымком. И от неё пахло медвяной ванилью и росным ладаном, которые Богу оказались неприятны.
Он смотрел на этот ходячий грех и не мог понять (или просто не хотел?), почему все его мысли начали кружиться вокруг неё одной. Она — самая обычная девчонка, которая уже собственноручно отправляет себя в ад (если еще не успела этого сделать).
***
— Господин, имею ли я право задать вам вопрос личного характера?
Бог искоса взглянул на дворецкого. Последний нервно поджал рот в тонкую линию, всё ещё держа в правой руке открытую бутылку ароматного коньяка.
— Имеешь, — произнес он, с нескрываемым интересом следя за юным подчиненным.
Дворецкий опустил взор серых глаз. На его ровно подстриженных агатовых волосах отражались оранжевые блики, исходящие от огня в камине. Белоснежные рубашка и атласные перчатки идеально подходили под его бледный тон кожи. Вороной недешевый костюм был образцово выглажен, что вызывало у господина неимоверное уважение. Бог неоднократно думал, будь он шестнадцатилетней девчонкой, то обязательно влюбился бы в своего таинственного работника.
— Видите ли, мой господин, — вздохнув, начал он. — Увы, вы знаете, что людям присуще трепать языком без каких-либо точных утверждений...
— Ты о служанках, которые наплели обо мне кучу городских легенд? — Бог не смог сдержать усмешки.
Он медленно отошел от окна и, отложив на подоконник стакан недопитого коньяка, сел на кресло у камина, предчувствуя, что разговор будет долгим. Дворецкий подошел к Богу ближе.
— Да... Скорее, нет, — тонкие руки подчинённого аккуратно положили на стеклянный журнальный столик бутылку коньяка. — Если быть точнее, подобное часто связывается с вашим именем слишком... тесно, и теперь это уже выходит за рамки дозволенного.
Физиономия дворецкого помрачнела. Бог заметил, что нервно начали двигаться желваки; как подрагивают его ресницы.
— Говори. Произошло нечто нехорошее? — он забеспокоился.
— Вы же прекрасно осознаете, насколько плачевна реальность: за небольшое количество времени многое успело выдуматься...
— Ближе к делу, — прямой взгляд господина внезапно стал до того холодным и колючим, что подчиненный неожиданно для себя встрепенулся.
— Многие говорят, мол, у вас... кто-то появился..., — дворецкий резко оборвал речь, но, глубоко вдохнув воздух, быстро протараторил: — В последнее время вы изменились, мой господин. Я просто хотел бы уточнить... Мне дурно от плохих мыслей и беспокойства.