— Мэттью, чертов сукин сын!
***
Внезапно возведенная бетонная стена на ощупь была влажной. Вдыхая вечерний холод, Ди прекрасно осознавала, что это — сон. И ей точно не смахнуть со лба капельки пота. Ровная поляна пахла осенней грязью. Красок в ведении не было — девушку окружал серый мир.
Единственное, что ее действительно беспокоило, — звук, как чужие руки, с забитыми грязью ногтями, скоблили за стеной, ища лазейку; путь, чтобы пройти к ней. Адита жадно глотала воздух, будто выброшенная на сушу рыба.
Ее сердцебиение заглушало все остальные звуки мира. Только не скрежет. Оно никак не могло заглушить тот скрежет за стеной.
Ди понимала, что ей не сбежать. Она знала, что ей никак не убрать из себя нарастающее чувство ненависти, которое лишний раз обессиливало. Оно проникало в нее, подавляя волю проснуться.
Адиту вовсе не пугал скрежет когтей за стеной. Ее пугал факт того, что она знает, кому эти маленькие ручонки принадлежат.
Девушка начала делать шажки назад. Однако чем дальше она оказывалась, тем громче и отчетливей был слышен противный звук. Адиту томили нехорошие предчувствия. И ей чудилось, что эта огромная серая стена — последнее, что она видит в жизни.
Ей было страшно вновь встретиться с ним.
— Ди..., — захрипел знакомый голос за спиной.
Девушка захотела закричать от ужаса, однако неожиданно возникший ком в горле не позволил ей этого сделать.
— Диа-а-ана!.. — голос не прекращал ее звать.
Обернувшись, Адита увидела его.
И больше всего девушку испугал взгляд. Мальчишке совершенно не мешали неестественно расширенные зрачки голубых очей, которые почему-то все еще двигались из стороны в сторону. Его миниатюрные бледные руки были перемазаны в крови; а отросшие грязные ногти сломаны чуть ли не до основания.
— Ди... Диа-а-ан... — все никак не унимался мертвец.
Он изо всех сил старался выговорить ее имя, но ребенку однозначно мешал опухший, вытащенный изо рта язык неестественного фиолетового оттенка. Ди, все еще отходя от него, не могла остановиться рассматривать белую, чуть измазанную в свернутой крови ключицу; от одного вида ликвора¹, что не прекращал вытекать из носа и ушных раковин, желудок девушки сокращался в непривычных спазмах.
— Помоги-и-и... — протяжным воем ребенок все еще пытался проговаривать слова.
Адита, заметно трясясь от ужаса, прикусила нижнюю губу. Согнулась в три погибели. Ей было страшно продолжать разглядывать сломанную на бок голову.
— Пожа-а-алуйста...
— Я... я не виновна!.. — произнесла девушка и, наконец, собрав все мужество в кулак, взглянула ему в глаза.
Однако реакция ребенка не заставила ее долго ждать — на лице мгновенно нарисовалась жуткая, широкая улыбка, которая обнажила желтые кривые зубы.
— Разве? — уже без каких-либо препятствий в ротовой полости произнес мальчик. — Посмотри на меня, Диана. Это ты со мной сделала!
Ты!
Ты!
Ты!
И Ди наконец открыла глаза. Ее окружало привычное безмолвие темной съемной квартиры. Однако это никак не помогало ей отдышаться.
На соседней кровати мирно сопела Лиззи.
А напротив, схватившись за голову, Адита отчаянно повторяла его имя: Харрис.
***
ликвор¹ — спинномозговая жидкость, постоянно циркулирующая в желудочках головного мозга, ликворопроводящих путях, субарахноидальном (подпаутинном) пространстве головного и спинного мозга.
Глава одиннадцатая
Читатель, ты здесь? Пишу я, твой будущий близкий друг.
Который год меня мучает возможная вероятность того, что наши роли действительно предначертаны кем-то (ну или чем-то) сверху. Если это правда так, то я готов потратить все свои сбережения, чтобы подать в суд на ответственное за мои страдания лицо.
Если карма существует, то я определенно взорвал в прошлой жизни Землю. Зато за свою теперешнюю успел нарваться на всевозможные мины. Даже там, где их быть не должно.
Положив на стол огромный хрустальный стакан, Дэрил полез в холодильник. Руки обжигала ледяная стеклянная бутылка с водой даже через плотные тканевые перчатки. Слуги говорили, что это какая-то особенная вода, привезенная из целебных источников. Уникальная водица для самого Бога.
Дворецкий мысленно все еще спал, однако был рад такому исходу: благодаря работе в этом особняке паренек наконец смог восстановить свой непонятный режим — подъем в шесть часов утра, а отбой — чем раньше, тем лучше. Но все же это не могло не изматывать. Каждое утро к семи приносить господину стакан чуть согретой в комнатной температуре воды. Каждый день торчать у него в кабинете и то и делать, что подливать коньяк, от которого Бог совершенно не пьянеет. Каждую секунду находиться в риске оказаться под ударом из-за его нескончаемых психов.