Последний тяжко выдохнул. Ему так и не удалось познакомиться с дворецким и пообщаться с ним лично, но казался он хорошим малым. Однако абсолютно весь персонал был насторожен: чем же так отличился ото всех Салас, что Бог решил его повысить и дать должность личного помощника? Лучше наливал в тяжелый граненый стакан коньяк? Ябедничал на остальных? Травил байки о вьетнамской войне? Или просто Бог увидел в нем то, чего нет ни в одном среди серой массы?
— Мне жаль его, — тяжко выдохнула служанка. — Если организм уже дал сбой, что же с Дэрилом станет, когда ему придется взяться за документы всего особняка?
Жан задумчиво посмотрел на дверь в медпункт, где находился дворецкий.
— И правда.
В свою очередь Дэрил, с пустым и абсолютно равнодушным взглядом, прикованным к потолку, лежал на кровати, не смея лишний раз пошевелиться. Он был стиснут, сжат, окружен множеством людей, которые начнут теперь обсуждать то, что со следующего дня он будет с Богом один на один. Ему даже комнату выделили на том же этаже, где находится спальня господина.
Так и до сумасшедшего дома недалеко.
— Хотя, — внезапно заговорил мужской голос за дверью, — меня мучают сомнения...
— Какие? — перебила его Ханна.
— Думается мне, что между этими двумя промелькнула радуга. Ну, понимаешь? Радуга!
Дэрил прыснул со смеху, однако, чтобы не попасться с поличным, накрылся с головой в одеяле. Пока Ханна ворчала, уверяя Жана в гетеросексуальной ориентации Дэрила, дворецкий бесшумно встал с кровати и медленно побрел к столу у окна. На нем красовалась небольшая, но очень тяжелая шкатулка. Открыв ее, юноша увидел нефритовую печать с логотипом буквы «M».
Парень вздохнул. В его руках — инструмент, открывающий абсолютно все двери в особняке господина. Даже в те комнаты, куда Бог никогда не заходил. Ну или просто не хотел там находиться.
Глава пятнадцатая
На губах Амадео Гарсии сияла улыбка — наглая, фальшивая, явно натянутая. И до чертиков наполненная раздражением и ненавистью.
Мужчина сидел на диване, наслаждаясь вкусом чуть кисленького вина. Оно пронизывало все ещё здравый рассудок, словно шампур нежное мясо. Оно пронзило тушу насквозь, словно копье африканского вождя.
Его глаза с хитрым прищуром никак не могли оторваться от огромного телевизора на стене, тронутую коричневыми обоями с золотистыми узорами на них. Мужчина кусал местами уже израненные и кровоточащие губы. Он сжимал руку так, что тонкая ножка бокала вот-вот могла треснуть. Гарсия тяжело вдыхал воздух, словно грудная клетка находилась под прессом; и томно выдыхал, словно в дыхательных путях что-то застряло.
В мониторе мелькал Ади Маквиллен. Он был абсолютно противоположен Гарсие. Его карие глаза сияли, будто драгоценные камни. На губах нарисована игривая, легкая улыбка. От него исходили гармоничные и успокаивающие вибрации. Во всяком случае, их мог почувствовать абсолютно каждый.
Каждый, кроме Амадео Гарсии.
Закрыв глаза, мужчина попытался собрать в единую картину пазл прошлого. Когда именно он позволил Маквиллену сесть себе на шею? С самого начала так называемой дружбы? Или чуть позже?
Невольно память Гарсии направила его в день, когда он официально стал наследником рода. Многие сами отказались от прав на титул. Другие получили не менее удовлетворяющую сумму денег. Каждый выбрал свой путь. За Амадео же путь выбрали его родители.
В тот жаркий знойный день Джеронимо Гарсия, дед Амадео, скончался. Его борьба со старостью и прикованные к нему за девяностопятилетнюю жизнь болячки дали о себе знать. Джеронимо умер, но никто не проронил ни слезинки. Даже Дино, отец Амадео и родной сын бывшего главы. Похоронив старика, первым делом все ринулись делить наследство, но боялись начать разговор о самом важном: кто же станет следующим главой династии?
«Слабых не уважают».
«Слабым не дают места».
«Слабых никто и никогда не будет любить. Хорошенько это запомни, Амадео».
Их первая встреча была спонтанна: будучи самым обычным претендентом на наследство и титул, он столкнулся с бастардом рода Маквилленов, о котором слагали грязные и противные слухи, на одном званом ужине. Будучи наивным ребенком, Амадео не видел в двадцатилетнем Ади ничего плохого: он искренне улыбался и мило вел себя с в то время семнадцатилетней Джилл Валентайн, уважал правила и придерживался этикета. Ади мог смеяться даже в тех ситуациях, в которых Амадео уж точно разревелся бы и убежал к себе в комнату, заперевшись там на неделю.
Если и существуют сильные люди, то один из них определенно бастард Маквиллен. И именно поэтому тринадцатилетний ребенок доверял ему больше всех на свете. Это была его самая первая непростительная ошибка.