Обо всем этом мне не раз рассказывали со многими подробностями. Но самому встречаться с Ониловой не приходилось: когда раненую Нину эвакуировали из Одессы, я еще не командовал Чапаевской дивизией.
Здороваемся. Крохотная рука Нины тонет в моей.
— Значит, вернулась?
— Вернулась, товарищ генерал. Она же для меня родной стала, Чапаевская дивизия!
И начинает рассказывать, как разыскивала нас, как доказывала всем, от кого зависело ее возвращение в дивизию, что обязательно должна воевать в той части, в которой приняла боевое крещение под Одессой.
А я, слушая ее, размышлял: что же мне с этой девчушкой делать, куда пристроить, чтобы было безопаснее? Хватит с нее и одного тяжелого ранения!..
— Ну вот что, — сказал я, еще ничего не придумав. — Сейчас поеду на наблюдательный пункт. Оттуда пришлю машину, и она отвезет вас в медсанбат. Отдохнете недельку–другую, а потом решим, куда вас определить.
В глазах девушки, только что улыбавшейся, вдруг заблестели слезы.
— Это несправедливо, товарищ генерал! Я приехала сюда не отдыхать, а врага бить! Прошу направить меня в свой Разинский полк. Там мои боевые товарищи, там мое место. — Нина быстро справилась с волнением и закончила уже спокойно, деловито: — Мне бы только засветло туда добраться…
Я понял, что уговаривать ее бесполезно, и, напустив на себя строгость, приказал:
— Садитесь в машину. Завернем к разницам по пути.
Появление Нины Ониловой на командном пункте полка вызвало общую нескрываемую радость. А сама она прямо засияла.
— Спасибо, товарищ генерал! Теперь я дома! — попрощалась Нина со мною.
— Только чур, больше не… — поднес я палец к глазам.
— Слово чапаевца! — произнесла она сквозь смех. — Это было первый раз в жизни. Очень уж стало обидно!..
На наблюдательном пункте застаю заместителя командующего Севастопольским оборонительным районом генерал–майора инженерных войск А. Ф. Хренова. Я знал, что он выдающийся специалист в своей области военного дела, но до сих пор близко с ним по службе не встречался. В сущности, это был первый наш разговор.
Генерал Хренов невысок ростом, но крепко сложен и очень подвижен. Побудешь с ним несколько минут, и уже представляешь, какой это энергичный и увлеченный своим делом человек. А как великолепно знает он особенности местности, как видит вытекающие из этих особенностей опасности и возможности! И весь полон хорошей, деятельной тревоги за состояние наших позиций…
Наш разговор на НП завершился тем, что мы набросали конкретный, с учетом наличных сил и ресурсов, план ближайших работ по инженерному оборудованию полосы обороны дивизии. Проводив генерала Хренова, я почувствовал, что после этой встречи с ним стало как-то легче на душе.
В последующие дни противник хотя и не предпринимал атак крупными силами, но все время пытался то там, то тут вклиниться в нашу оборону. Мы тоже не давали врагу покоя — вели и разведку, и бои за улучшение своих позиций. 18–19 ноября дивизия получила пополнение, и состав многих подразделений приблизился к штатной норме.
В ночь на 20 ноября разведка обнаружила, что немцы подтягивают к хутору Мекензия пехоту и танки. Мы усилили наблюдение и приготовились отразить возможную попытку прорвать нашу оборону. И действительно, утром 21–го противник атаковал со стороны Мекензия Разинский полк.
Вместе с фашистской пехотой пошли танки, хотя местность и не позволяла им особенно развернуться. Я в это время находился в 69–м артполку и сам не видел боя. Но вскоре майор Матусевич доложил, что атаки противника отбиты с большими для него потерями.
Излагая подробности боя, командир Разинского полка назвал среди отличившихся и Нину Онилову. Бутылкой с зажигательной смесью она подожгла немецкий танк, а из своего пулемета уничтожила до четырех десятков фашистов, уже почти добравшихся до наших окопов. Нина была контужена близким разрывом гранаты, но уйти в санчасть отказалась. Командир полка добавил, что представляет Онилову к ордену Красного Знамени.
«Вот тебе и девчушка! — думал я. — А я еще не хотел пускать ее на передовую…» И тут же рассказал артиллеристам о Нине Ониловой и ее новом подвиге. На следующий день дивизионная газета «Красный боец» оповестила всех чапаевцев о том, как сражается наша «Анка–пулеметчица».
Я еще был у дивизионных артиллеристов, когда привели взятого в плен немецкого солдата. Он оказался ординарцем командира батареи и дал показания о расположении не только этой батареи, но и других, на которые его посылал командир, а также ближайших штабов. Эти данные в основном совпадали со сведениями, которые мы имели.
После того как пленного увели, я поинтересовался, кто и как его захватил. Выяснилось, что немца привел краснофлотец Алексеев, прибывший недавно с пополнением из флотского экипажа. Вскоре явился и он сам.
Моряку на вид лет двадцать. Он в черной шапке-ушанке и ладной, подогнанной по фигуре флотской шинели с надраенными до блеска пуговицами. Отлично начищены и кирзовые сапоги, в которые заправлены черные морские брюки. Сразу видно — любит человек свою форму.
— Ну так расскажите, товарищ Алексеев, как вы отличились, — говорю ему.
— Виноват, товарищ генерал! Больше этого не будет.
— Чего не будет? — недоумеваю я. — Немцев в плен больше брать не хотите?
— Без оружия из окопа больше не вылезу, — отвечает моряк. И откровенно объясняет, как все получилось: — Проклятый живот так разошелся, что спасу нет. Каждые четверть часа из окопа вылезаю. А ребята шумят — уходи, мол, подальше. Я и пошел — ничейная полоса‑то у нас широкая… И вдруг вижу — идет фриц. Смело, подлец, идет, в котелке что‑то несет. На груди автомат болтается, у пояса гранаты. Дрянь дело, думаю, погиб ни за что. Хорошо хоть с тропинки отошел в сторонку… Сижу, не дышу, чую, как сердце бьется. Прошел он мимо. А я уж нащупал рукой какую‑то корягу. Выскочил с ней из‑за куста, ударил, сшиб с ног. И «ура» кричу…
— Ну «ура» — то ты небось от страха закричал, — вставил слушавший этот рассказ вместе со мной командир полка.
— А то нет! — соглашается Алексеев. — Если не одолею его, так чтоб хоть ребята услышали… Но все‑таки одолел, хотя фриц попался здоровенный. Автомат у него отобрал и повел. А ребята услышали — навстречу выскочили…
Вот как все здесь переплелось — героическое и смешное, мужество и самое настоящее разгильдяйство… Надо ругать, но нельзя и не восхищаться: как‑никак безоружный взял в плен фашиста с автоматом и гранатами.
— На первый случай решим так, — вслух подвел я итог своим мыслям, обращаясь к командиру полка, — за смелость краснофлотца Алексеева наградим именными часами. А за непорядок на переднем крае строго взыщите с кого следует.
21 ноября фашисты предприняли еще одну атаку на участке Разинского полка. Как и прежние, она была безрезультатной. Немцы явно выдохлись и утрачивали свою недавнюю уверенность в том, что могут быстро и легко преодолеть оставшиеся до Севастополя километры.
Вскоре стало окончательно ясно: и в нашем секторе, и в других противник переходит к обороне, очевидно признав, что необходимо подтянуть свежие силы, прежде чем наносить следующий удар.
Мы сознавали, что отбить этот новый натиск будет труднее, чем первую попытку врага ворваться в город почти что с ходу. И, не теряя времени, занялись укреплением обороны, подготовкой позиций и людей к упорным боям. В дивизии и во всем секторе начался, как говорили наши моряки, «большой аврал». Работы велись и днем, и ночью.
Но немцы перешли в наступление раньше, чем мы предполагали.
Декабрьский штурм
Вечером 16 декабря на командном пункте 54–го полка в Камышловском овраге происходило вручение правительственных наград первым десяти разницам, награжденным за ноябрьские бои. Среди них была и пулеметчица Онилова, которой я вручил орден Красного Знамени. Поздравить товарищей пришли представители от всех рот. Разошлись поздно. Ничто не предвещало серьезных событий на фронте — на переднем крае стояла глубокая тишина.