Враг теснит наших соседей — 79–ю бригаду и 172–ю дивизию. Против них — главный удар. На третий день штурма, отбив с утра четыре яростные атаки, вынуждены отходить и мы. Но все равно 9 июня стало черным днем для наступавших гитлеровцев.
Фашистскому командованию, очевидно, казалось, что еще одно усилие — и наш фронт будет прорван, путь к Северной бухте открыт. Вдоль шоссе, ведущего к ней, двинулась лавина танков, за ними стягивалась в колонны пехота. Но враг переоценил свои возможности. Начарт Гроссман передал в артполки и на батареи условный сигнал «Лев». Это означало приказ открыть всем огонь по определенному рубежу, заранее пристрелянному. И атака была сорвана, а большая часть танков, участвовавших в ней, уничтожена.
У станции Мекензиевы Горы командарм ввел в бой части 345–й дивизии. Судя по всем данным, потери противника огромны. Но он не считается с этим, располагая большими резервами (теперь известно, что за время июньских боев, например, 50–я и 132–я немецкие дивизии комплектовались дважды, а подкрепление поступало под Севастополь даже из 17–й гитлеровской армии, стоявшей в Донбассе).
10 июня пополненная и усиленная вражеская ударная группировка овладела станцией Мекензиевы Горы и кордоном Мекензи № 1. Критическое положение создается на левом фланге нашей дивизии. Решаю перебросить туда батальон 3–го морского полка и еще одну роту разинцев. Сколько времени займет этот маневр?
Начальник штаба считает, что часа два. Но продержатся ли столько остатки 287–го полка?
Майор Чередниченко докладывает по телефону:
— В батальоне Гавриша осталось пятьдесят человек вместе с ранеными, которые еще могут драться. Перед батальоном до полка немецкой пехоты. Немцы, правда, стали осторожнее. В рост в атаку уже не идут, ползут по кустарнику. Мы бьем их и будем держаться до последнего. Но их в десять раз больше. Авиация и артиллерия не дают поднять головы. Плохо с водой…
— К вам идет рота автоматчиков Разинского полка, — кричу я в трубку. — Она уже в Мартыновской балке. Надо продержаться час! Продержитесь?
— Продержимся! — доносится голос Чередниченко.
Полковник Гроссман организует ему поддержку всей нашей артиллерией.
Докладываю обстановку командарму Петрову. Он сообщает, что принято решение нанести контрудар по вражеским частям, вклинившимся в нашу оборону. От 30–й береговой батареи пойдет нам навстречу ударная группа под командованием полковника Е. И. Жидилова, часть бригады которого перебрасывается на Северную сторону из второго сектора. В другую ударную группу войдут из Чапаевской дивизии первый батальон Разинского полка и еще некоторые подразделения. Контратака назначается на утро 11 июня. Задача решительная: отрезать и уничтожить вражеский клин…
Ночь проходит в подготовке к контрудару. В 8 утра он начинается. Группе, которая наступает с нашей стороны — ее возглавляет командир Разинского полка подполковник Матусевич, — удается продвинуться лишь на километр: противник поставил сплошную завесу огня. Танкисты еще прорываются сквозь нее, но пехота не может идти за ними, и танки возвращаются. Предпринимается еще несколько героических атак, однако безуспешно. Становится ясно, что для выполнения поставленной задачи не хватает ни сил, ни огневых средств.
И все же попытка наступать 11 июня не была напрасной. Целых два дня после этого немцы занимаются перегруппировкой своих сил. Лишь 14 июня они возобновляют атаки в направлении Северной бухты.
Но выйти к бухте враг пока еще не может. За десять дней штурма он так и не сумел прорвать нашу оборону на всю глубину даже на направлении главного удара.
Однако соотношение сил, и без того неблагоприятное для нас, продолжает изменяться в пользу противника. Мы уже не в состоянии остановить его надолго, а можем лишь наносить потери, сдерживать, замедлять его продвижение. И это дается все труднее. У нас мало снарядов, мин. Нет авиации и танков. Тот батальон Т-26, что находился в моем распоряжении, представлял собою половину танковых сил Приморской армии. Для каждого танка мы подготовили по три экипажа — чтобы машины могли воевать, когда выходят из строя люди. Но в июньских боях нашим танкам пришел конец.
Мы держимся героизмом наших бойцов, стойкость которых вновь и вновь срывает вражеские планы и расчеты. 22 июня немцы несут большие потери на отрогах Мартыновского оврага и снова на некоторое время остановлены. 24–го здесь опять идут ожесточенные бои. Штурм длится уже восемнадцатый день. Если подсчитать, на сколько продвигались немцы в среднем за сутки, получается, что на главном направлении — на сто пятьдесят метров. Быть может, эта цифра говорит о стойкости севастопольцев больше, чем многое другое.
25 июня чапаевцы отошли на рубеж у Мартыновского оврага и Цыганский балки. 3–й морской полк (по числу штыков он теперь немногим больше батальона) с утра 26–го занимает оборону в верховье Мартыновского оврага. Здесь накапливается пехота противника. Мы с командиром полка С. Р. Гусаровым следим за ходом событий с его наблюдательного пункта.
Вот немцы поднялись в атаку. Им надо перебежать зеленую низинку, но десятки гитлеровцев сразу же валятся на землю. В бинокль отчетливо видно: те, что упали, остаются неподвижными. Другие мечутся по низине. Спастись удается немногим. В общем грохоте боя совсем не слышны пулеметные очереди из замаскированного на склоне дота. А это оттуда наши пулеметчики скосили за несколько минут столько фашистов.
Появляется группа немецких самолетов. Они бомбят низину и склон оврага чуть не полчаса. Там, где только что зеленели трава и кусты, дымится черная земля. У одной из воронок виднеется часть железобетонного колпака дота…
И снова немцы пытаются пересечь овраг. Дота больше нет, но их встречает автоматный огонь нескольких уцелевших после бомбежки краснофлотцев. Фашисты падают, поднимаются, делают перебежки… Прямо навстречу цм бросаются четверо моряков. Мы с Гусаровым не знаем их имен. Но это герои, понявшие, что настал их час. Вспыхивают дымные облачка от разрывов ручных гранат, и еще сколько‑то гитлеровцев остается на перепаханной бомбами поляне. Там же лежат и наши бойцы — последние из тех, кто был на этом рубеже.
Новая группа немцев приближается к склону, где находятся командные пункты подразделений.
— Надо остановить их! — Гусаров поворачивается к стоящему рядом лейтенанту. — Берите свой взвод…
Речь идет о взводе противохимической защиты, в котором осталось с десяток бойцов. Вместе со своим командиром они скрываются в кустарнике, спеша наперерез врагу.
Четверть часа спустя — новая атака. Немцы устремляются к высотке, обозначенной у нас на карте отметкой 113.7.
— Больше резерва нет, — говорит Гусаров. — Здесь со мной только пятнадцать человек из комендантского взвода.
Я связываюсь с командиром 287–го полка, люди которого обороняются южнее, и требую остановить немцев, не дать им выйти в тыл пугачевцам и разницам, занявшим сейчас оборону на Инкерманских высотах.
Не овладев высотой 26 июня, фашисты возобновляют атаки на нее с рассветом следующего дня. Но за ночь мы выдвинули туда роту автоматчиков, собранную из разных подразделений, и десять расчетов бронебойщиков. К утру они успели хорошо окопаться.
Высоту штурмует теперь целый немецкий батальон. Но и он не может ее взять. К полудню в бой на этом участке введено уже до полка вражеской пехоты и двенадцать танков. Бой длится до 4 часов дня. Сожжены восемь танков, перебиты сотни гитлеровцев. И высотка по–прежнему в наших руках.
Потом вдали, над горизонтом, показалась группа бомбардировщиков. Их больше сорока. Идут сюда, и ясно, что их цель — высота 113.7. А от бомб там укрыться негде. Нельзя допускать, чтобы люди гибли бесполезно, и я приказываю Гусарову дать сигнал на отход с высоты. Успеют ли?.. В основном успели. Выполнив команду исключительно быстро, бойцы почти без потерь отошли на линию обороны 287–го полка.