— Здрасьте, миссис Кац! Привет, папа! Пойдем в гостиную. Стол сейчас нужен соседям.
— Мне он тоже нужен, — возразил отец.
— Не упрямься, пошли. Я отнесу миски с едой в гостиную, — раздраженно сказала я. В разговорах с отцом такой тон вошел у меня в привычку. Я, было, усомнилась, что он сумеет высвободить левую полупарализованную ногу, которая своевольно обвилась вокруг ножки стула, но тут же успокоила себя: ничего, меня, бывает, по целым дням нет, и как-то же он справляется. Я повернулась и проследовала в гостиную.
Вскоре я услышала его шаги; отец захромал следом за мной.
— Сегодня вечером я есть не стану, — заявил он.
— А ты попробуй себя заставить. Доктор говорит, тебе надо есть.
— Доктор то, доктор сё, только и слышно.
— Почему ты не дал соседям спокойно поужинать за столом? Тебя же просили!
— У меня на этот стол не меньше прав, чем у них, — парировал отец.
— Ты не имеешь права усложнять жизнь маме. Она по девять часов вкалывает в ресторане, потом, чтобы немного подработать, еще три часа аккомпанирует на фортепьяно, а вернувшись домой, вынуждена слушать жалобы и тебя выгораживать. О ней ты не думаешь никогда!
— Нет, думаю, думаю. — Отец даже откинул голову назад — так я орала ему в лицо. Жилет топорщился на его запавшей груди. — Мне сегодня нездоровится.
— А ты не думай без конца о своем здоровье. Подумай о людях, которых тысячами убивают каждый день.
— Какое это имеет отношение ко мне?
— Папа! Что ты предпочел бы: свое здоровье или конец войне?
— Конец войне и мое здоровье, — слабо улыбнувшись, ответил отец.
— Нет, серьезно, папа! Представь, что тебе обещали исполнить одно-единственное желание: либо завтра же война окончится, но ты будешь болеть целый год, либо ты завтра же выздоровеешь, зато война продлится еще год. Что ты выберешь?
— Я хочу выздороветь, — ответил отец. — Злишься на меня, да? Почему?
— Я не злюсь.
— Прошу тебя, забери это, — он с тоской смотрел на кусок мясного рулета, торчавший перед ним на вилке.
— Сначала съешь хотя бы то, что нацепил на вилку.
Отец сунул вилку с мясом в рот, и его вырвало.
Мистер Кац помог мне отвести отца наверх, я уложила его в постель. Он лежал совершенно обессиленный и смущенно улыбался здоровой половиной лица. Я присела на край кровати и стала массировать его левую руку.
— Сейчас тебе уже лучше, правда?
— Да. Ты посидишь со мной до прихода мамы?
— Конечно. Неужели ты думаешь, что я тебя брошу, когда ты нездоров? Покажи, как ты шевелишь пальцами.
Отец подрыгал пальцами левой руки.
— Спать хочешь?
— Да.
— Папа, давай не будем рассказывать маме, что тебя стошнило, хорошо?
— Хорошо.
Но, когда мама приехала домой, я встретила ее у порога и выпалила:
— Папу вырвало. Мистер Кац помог мне довести его до постели, а когда я спустилась вниз, миссис Кац уже все убрала. Тебе незачем сразу бежать к нему. Он сейчас спит.
— Может, я просто поднимусь и взгляну на него?
Я накрыла ей на кухонном столе ужин и, когда она спустилась, сообщила:
— Миссис Бауэр и миссис Кац тоже хотели приготовить ужин, но папа не пожелал освободить стол.
— И ты из-за этого начала с ним спорить?
— Да разве с ним можно спорить? Порой он вообще ничего не понимает. Иной раз я ему что-нибудь скажу, а он несет несуразицу, совершенно не по делу. Меня это жутко злит.
— Солнце мое, он ведь болен. Только представь: ты стоишь рядом с человеком и боишься, что тебя вот-вот стошнит, а тот человек знай себе спорит и спорит.
— Я прямо из себя выхожу.
— Старайся сдерживаться. Он болен, а ты молода и здорова. Не спорь с ним, и всё.
— Обещать не могу.
— Попытайся, — сказала мама.
Когда мы присоединились к собравшимся в гостиной соседям, мама спросила:
— Я поставила на огонь кофейник. Кто-нибудь хочет кофейку? Кацуля, дорогая, до меня дошло, что ты помогла Лоре убрать за Иго. Ты — золото.
— Есть о чем говорить! Просто он, бедняга, неважно себя чувствовал.
— Я поставлю ему в комнате ломберный столик, и завтра он сможет работать наверху, — сказала мама.
— Ладно, ладно, главное — не волнуйся. Лучше сядь и отдохни. Умаялась же, наверно?
Мама села, вытянула перед собой ноги, руки безвольно свесила по бокам стула, а волосы стряхнула на лоб, прикрыв ими глаза — ни дать ни взять тряпичная кукла.
— Франци! — вскрикнула миссис Кац. — Тоже мне клоунесса. Смотреть страшно. Брось дурачиться.
— Ты же спрашивала, устала ли я, так смотри сама, — ответила мама.
— Ой, ну, маа-маа! — заныла я, и все так расхохотались, что не расслышали испуганный вопль отца: