— Как себя чувствует мой муж?
— Заходите сюда, сестра принесет вам стул.
Мы вошли в тесную пустую раздевалку. На деревянных колках висели обычное пальто и черная с алым подбоем накидка старшей сестры. На стене объявления: «Пожалуйста, выключайте свет». «Больница не несет ответственности за вещи, оставленные в раздевалке».
— Куда же подевался обещанный стул? — обронила мама.
Я стала в дверях. Передо мной тянулся упиравшийся в стену коридор; свет голых электрических лампочек отражался в коричневом линолеуме, в ярко-желтой масляной краске стен. Дверь напротив была распахнута — там располагалась кухня, над мойкой вздымался пар, за столом сидела, болтая ногами, сестра. Кто-то весело смеялся. Потом дверь закрыли.
К нам направлялись двое: старшая сестра и незнакомый молодой врач. Я отступила назад, в раздевалку. Они прошли мимо нашей двери и остановились неподалеку; нам было слышно, как они переговариваются. Я увидела рукав медицинского халата. Внезапно рукав исчез, и в раздевалку вошел врач.
— Все в порядке, теперь вы можете навестить своего мужа, — сказал он.
— Что, доктор, он совсем плох? — спросила мама.
— У него случился еще один удар; он вас звал целый день. Удивительно, что он еще жив. У него сердце как у быка, — вроде бы донеслось до меня. Я удивленно посмотрела на врача. Мне казалось, он на маму кричит.
— Перед уходом доктор Адлер выписал постоянный пропуск, и вы можете остаться здесь на ночь. Сестра все подготовит, я буду дежурить. Если что, можете позвать меня. Или старшую сестру. Так что не волнуйтесь.
Отец лежал, вытянувшись во весь рост; голова его была опутана сетью трубочек с бутылочками и пузатыми банками. Сквозь щелки неплотно сомкнутых век виднелись белки глаз. Может, он умер, подумала я, но тут же увидела, что на шее, у самого его горла, отчаянно пульсирует жилка.
— Вот вам стул, — сказала старшая сестра. — И можно взять стул у той кровати. Если вам что-то понадобится, я буду на сестринском посту в углу, за ширмой. Хотите чашечку чая?
— Да, сестра. Вы очень добры, — сказала мама. — Спасибо.
— Не за что. Устраивайтесь поудобнее. Ночь всегда долго тянется.
— Мамочка, — шепнула я, — доктор сказал, что у папы сердце как у быка. Что это значит?
— Мне кажется, он сказал «бычье сердце». Есть такой медицинский термин, но его точного значения я не знаю.
Юная сестричка, та, что вела нас к отцу, принесла маме чашку с чаем.
— Я положила сахару, не спросив вас.
— Обычно я с сахаром не пью, но сейчас это очень кстати, — успокоила ее мама.
— Нет-нет, погодите. Я принесу вам другую чашку, без сахара. Вечно я все путаю.
Она унесла чашку, и больше мы ее не видели.
— Который час? — спросила я.
— Без двадцати пяти десять. Солнышко мое, не пойти ли тебе домой? У тебя ведь скоро экзамены.
— А тебе идти на работу. Пока ты тут сидишь, я посижу тоже.
Я поерзала, устраиваясь на жестком стуле. Лежащий на соседней койке мужчина приподнялся и взбил подушку. В просторной палате там и сям шевелились тела, ища облегчения своих страданий. Со всех сторон слышались кашель, тяжелое сопение и слабое покряхтывание — нечто среднее между хныканьем и смехом. В палате становилось все жарче, жара и шум сливались в нарастающий гул… Я вздрогнула и очнулась от дремы:
— Который час?
— Без пяти десять.
Около полуночи мама достала из сумочки конверт и, улыбаясь, стала что-то на нем писать.
— Что ты там царапаешь?
Она протянула мне конверт. Я увидела на нем буквы «НПЛТД».
— Что это значит?
— Не пойти ли тебе домой?
— Дай мне карандаш.
И я вывела: «Я О, Е ты О».
Мама улыбнулась и убрала конверт в сумочку.
В половине первого ночи отец открыл глаза и спросил, какое сегодня число. Мама сходила за сестрой, та позвала старшую сестру, а она привела молодого врача. Они измерили у отца пульс, потрогали щеку и остались стоять у его постели, но он поднял правую руку и прежним хорошо нам знакомым жестом отмахнулся от них. В ту ночь отец решил погодить со смертью.
Когда мы вышли из больницы, на улицах мерцал жутковатый свет — какой-то пронзительно синий. Сквозь ночную мглу стали проступать объемные очертания деревьев и домов. Было очень холодно. На углу в тележке молочника дребезжали пустые бутылки. При виде нас молочник поднес руку к фуражке.
Я взглянула на маму; по ее лицу струились слезы.
— Солнышко мое, обещаю тебе: если папа умрет, я убиваться не буду, — сказала она и зарыдала. — Поверь, я очень скоро повеселею. Из-за меня тебе волноваться не придется. Но сейчас ему так плохо!..