Уложив Лильку в душистую пену и направив струю прохладного душа прямо на её лицо, мне удалось вернуть подругу на грешную землю. Простонав и размазав косметику по лицу, словно краски по палитре, Лилька спросила:
— А что было-то?
— У тебя — ничего. Просто нажралась, как последняя скотина, в ночном клубе. А вот у меня — реальные проблемы. И, скорее всего, благодаря тебе, дорогая моя подруженька. Так что ешь пиццу, пей пиво, приходи в себя и, давай-ка, выкладывай всё на чистоту.
Лиля приподнялась, протянула трясущуюся руку за ледяной жестяной баночкой и, сделав несколько громких глотков, рискнула поднять на меня глаза. Я с готовностью встретила этот взгляд и вопросительно смотрела, ожидая, пока Лилька прожуёт кусок пиццы и ответит на волнующий меня со вчерашнего дня вопрос «что от меня понадобилось амбалу и почему я, а не, чёрт возьми, она?».
— Манюнь, только не убивай! — жалостливо пропищала Лилька, прихлёбывая из баночки.
— Очень хочется, но не люблю в очередях стоять.
— Маша-а-а-а! Я пропала! Не знаю даже, как теперь и выпутываться…
— Удивлю — не одна ты. И мне кажется, я имею право узнать — почему.
— Это такая длинная история…
— Ничего, если водичка остынет — горяченькой добавлю. Ты отмокай, отмокай, а я послушаю.
Допив первую баночку, Лилька умылась, как могла, и, с трудом открыв вторую наращенными ногтями, начала рассказ, достойный любителя извращённой эротики.
— В общем, во всём виноват миллионер из Новой Зеландии. Я тогда тебе не успела всё рассказать. Бросила я его, вернее, убежала. Кошмар один был, да и только. Я что думала: повезло мне, вот оно — моё счастье! Разбежалась! Как на корабль попала, так всё и прояснилось. Наивная дурочка! Он меня обещал в штат оформить — оформил. Только не переводчиком, а, не поверишь, посудомойкой! А это только тогда стало понятно, когда мне каюту показали. Я, сама знаешь, к какому образу жизни привыкла, а тут — нижняя палуба и каюта на двоих с какой-то тёткой-норвежкой. Кроме меня на корабле было ещё двое русских. Папа с дочкой. Папаша каким-то научным сотрудником оказался, да и доченька по его стопам пошла. Профурсеткой той ещё оказалась. Двадцать с небольшим, а всё туда же! Им Оливер выделил большую каюту на своей палубе. Я, естественно, сразу побежала к нему выяснять, может, ошибка какая вышла, а он грамотно отмазался. Наплёл что-то о том, что квота давно была выделена на папашу с дочкой, что они едут по специальной программе работать, что дело это международной важности, а место переводчика ему выбить не удалось — не нужен он был попросту. Геннадий Анатольевич, так папашу звали, и доченька его, Любаша, сами не хуже моего на английском разговаривали. И нет, чтобы мне тогда подумать, мол, а зачем я еду-то вообще, так ведь сама себя успокоила, уговорила. Вот дура… За счастье ехала своё бороться. А остальное — ерунда, тем более что мыть посуду никто не заставлял: у них там всё автоматизировано. Так, моталась себе без дела пару дней. Ужинали вместе, на верхней палубе, но Оливер рядом с собой Любашу посадил и Геннадия Анатольевича. Им, как он говорил, нужно детали обсуждать. А я поодаль место заняла и ждала, когда же он ко мне свои чувства, о которых писал, проявлять начнёт. Короче, на третий день путешествия не выдержала…
— Представляю! Бедная Любаша!
— Ага! Бедная! Бедной я оказалась в результате. Вышла из-за стола тихонечко, ушла к себе и приоделась посексуальнее. Накинула халатик — и к Оливеру, в каюту. Он дверь запирал только тогда, когда сам там был. Захожу, принимаю позу «пожурнальнее» на кровати, вдруг — голоса из коридора. Прислушалась, а это Любаша с Оливером. Смеются. А Оливер явно навеселе. Плохо дело, думаю, а выйти незамеченной уже нельзя. Стыдно признаться, но ринулась в шкаф прятаться. Манюня, что я пережила!
— Да и поделом тебе, авантюристка хренова!
— Ну не ругай меня! Тебе бы на моё место!
— Спасибочки! Мне вчерашнего «места» хватило!
— Да ты даже представить себе не можешь, что дальше было! Зашли они и сразу, с места в карьер, любовью начали заниматься. Прямо на нашей с Оливером кровати.
— Прямо-таки на «вашей»? — ёрничала я.
— Ну… так я раньше считала, по крайней мере. Стою себе в шкафу, слёзы от обиды глотаю, но всё равно в щёлочку подглядываю. В самый разгар Оливер встал и пошёл в ванную, а вернулся… с чем бы ты подумала? С огромной кожаной плёткой! Манюня, он, оказывается, скрывал от меня, что садист. А Любаша эта ему рада стараться подыгрывать. Извращенцы! Не смогла я больше терпеть такое и вышла. Всё высказала. Обоим. Эта нахалка так смеялась! А Оливер сказал, что теперь женщина его мечты — Любаша, что во мне он разочаровался, что у нас мало общего, а с Любашей — немеренно. И по работе они совпали, и в сексе… И вообще, он женат и разводиться не собирается. А Любашу он к себе в лабораторию забирает насовсем.