Ордынцев дал себе слово сдерживаться во время предстоявшего объяснения, что бы она ни говорила. Только бы скорей оно кончилось, и она бы ушла!
Стук в двери повторился, на этот раз сильней.
— Войдите! — произнёс Ордынцев и совсем склонил голову над бумагами.
На пороге кабинета стояла Анна Александровна.
Ордынцев мгновенно ощутил присутствие жены по особенному, свойственному ей, душистому запаху, по шелесту юбки и по той злобе, которая вдруг охватила его. Не глядя на жену, он тем не менее видел перед собой эту высокую, крупную, полную фигуру с большой, неспокойно колыхавшейся грудью, выдавшейся вперёд из-под стянутого корсета, видел строгую презрительную мину на свежем румяном лице с белыми пятнышками несмытой пудры, видел этот тупой и упорный взгляд больших глаз, нервное подёргивание губ и белую, пухлую, с ямками руку, в кольцах, которая держала дверную ручку.
«Сейчас начнёт, подлая!» — подумал Ордынцев и снова пообещал себе сдерживаться. «Пусть себе зудит!»
— Я пришла объясниться… — О, как хорошо знал он эту, постоянно одну и ту же прелюдию в длинной супружеской «симфонии». О, как отлично знал он её!
— Что такое? — переспросил самым обыкновенным тоном Ордынцев, как будто не понимая в чём дело.
И с слабой надеждой избежать объяснения прибавил:
— Я занят. Спешная работа.
Он снова чувствует, хотя и не видит, усмешку жены, слышит как она тихо и медленно говорит своим певучим, полным злости, голосом:
— Занят!? Ты дома вечно или ругаешься, или занят… Я пришла спросить: когда, наконец, кончатся эти оскорбления, какими вам угодно осыпать меня и детей? Больше я терпеть не намерена. Слышишь-ли? Вы сделались грубы, как дворник… Благодаря вам, у нас в доме ад… Вы наводите страх на детей… И без того, кажется, жизнь с таким непризнанным гением, как вы, не особенно приятна, а вам, как видно, хочется сделать её невыносимой… Вам этого хочется? — вызывающе прибавила Ордынцева, притворяя двери и прислоняясь, для большого своего удобства, к косяку.
В эту минуту Василию Михайловичу больше всего на свете хотелось вытолкнуть жену за дверь. Вот что ему хотелось.
Но в виду неисполнимости этого желания (он всё-таки помнил, хотя и пожалел, что он не «сапожник», а интеллигентный человек) Ордынцев лишь кусал губы и на слова не отвечал.
Это молчание ещё более озлило Анну Александровну. Он — виновник её несчастья, он — тиран, и он же смеет её игнорировать. Подожди же, голубчик!
И она продолжала с дрожью в голосе:
— Вы не любите своих детей… Нечего сказать, хорош отец? — Отец!? Что видят от вас дети? Одни издевательства и брань… Ольге даже учителя пения не могли нанять!.. А у неё чудный голос… могла бы карьеру сделать… Алексея вы просто ненавидите… Вы не переносите, что дети не разделяют ваших дурацких взглядов?.. И, слава Богу, что они не такие самолюбивые фразёры, как вы… Воображает себя каким-то умником и всех оскорбляет… Непонятый человек… Семья его не понимает?.. Ах, как трогательно! Скажите пожалуйста! Вы просто злой эгоист, не думающий о семье… Вам мало, что вы загубили мою жизнь… А тоже стихи писали… Обещали жизнь на розах, — презрительно усмехнулась Анна Александровна. — Хороши розы! Припомните, как вы поступали со мной…
И Анна Александровна стала припоминать «всё» с начала того «несчастного дня», когда она сделалась жертвой. Это был подробнейший обвинительный акт самого жестокого прокурора, не жалеющего грязи и жёлчи, чтобы очернить и уязвить в самое сердце подсудимого, и притом настолько пристрастный, насколько может быть пристрастна женщина к нелюбимому человеку.
В ретроспективном обозрении характера и поступков Василия Михайловича были перечислены все его вины и «подлости», как настоящие, так и давно прошедшие, и упрёки и язвительные слова сыпались с расточительностью и злопамятством женщины, знающей как доконать врага. И всё это с видом гордой страдалицы, несущей тяжкий крест. Чего, чего только не припоминала Анна Александровна, выкапывая из услужливой памяти весь старый хлам! Она вспомнила и бывшую двадцать лет назад ссору, в которой он её смертельно оскорбил, и кутежи с приятелями в то время, когда они чуть не «нищенствовали», и потери мест, по его милости, тогда как он давно бы мог отлично устроиться, если бы любил жену и детей, и дружбу его с литераторами, этими «подлецами, которые женятся по десяти раз», и истраченные три тысячи её приданого, и долги, и прежние знакомства его с «умными» девицами и дамами, у ног которых он будто бы изливал своё горе непонятого в семье страдальца. И при этом Анна Александровна, увлекаясь собственной злобной фантазией, представляла, как он изливал, и презрительно улыбалась, взглядывая на Ордынцева.