— Ещё бы! Необыкновенно очевидно… совсем очевидно, — начал было саркастически-холодным тоном Ордынцев, но не выдержал и в негодовании крикнул сыну:
— Фу, мерзость! Основательная мерзость, достойная лишь оскотинившегося эгоиста! И это в 22 года!? Какими же мерзавцами будете вы, молодые старики, в тридцать!?
И бросив на сына взгляд, полный презрения, Ордынцев шумно поднялся с места и ушёл в кабинет, захлопнув сердито двери. Вслед за ним ушла и Шурочка с глазами, полными слёз.
— А ты, Лёша, не обращай внимания! — промолвила нежно мать. Но «молодой человек» и без совета матери не обратил никакого внимания на слова отца, и ни один мускул не дрогнул на его физиономии.
— Вот, всегда так. Спросит мнения и выругается как извозчик! — невозмутимо спокойно проговорил он, как бы про себя, ни к кому не обращаясь, и, пожимая с видом снисходительного сожаления плечами, ушёл к себе в комнату заниматься.
Поднялась и Ольга, но прежде, чем уйти, спросила:
— Мы поедем к Алексеевым, мама? У них сегодня жур-фикс.
— Пожалуй, поедем, если хочешь.
— Я, мама, надену своё crème… Хорошо?
— Как знаешь.
Ольга ушла повеселевшая, напевая вполголоса какой-то мотив.
Анна Александровна Ордынцева оставалась ещё некоторое время одна за столом, сумрачная и злобная. Опять она слушала оскорбления! Опять этот человек глумился над ней! Не такая она женщина, чтоб оставить оскорбления безнаказанными. Она поговорит с мужем с глазу на глаз, она припомнит ему всё и скажет, какой он подлец перед ней… Она выместит обиду своей несчастной жизни, единственный виновник которой — он, этот злой, ненавистный человек. Из-за него она, страдалица, несёт всю жизнь крест, и он же ещё смеет делать сцены и оскорблять и её и детей!? Да, она отпоёт ему!
И жёсткая, злая улыбка появилась на холодном красивом лице Анны Александровны, искривив её тонкие алые губы.
III
Василию Михайловичу было не до работы, которую он принёс с собой из правления, рассчитывая за вечер её прикончить. Разве возможно заниматься, когда нервы возбуждены до последней степени и когда, того и гляди, явится жена?
Он знал её, свойственную многим женщинам, манеру приходить с так называемыми «объяснениями» именно в то время, когда он уже был достаточно раздражён, и в эти минуты пилить и упрекать, ожидая взрыва дикого гнева, чтобы потом иметь право разыгрывать роль оскорблённой жертвы и страдалицы, жестоко обиженной мужем-тираном. Он знал свою несдержанность и мастерское уменье Анны Александровны доводить его до бешеного состояния и всегда со страхом ждал её появления на пороге кабинета после одной из сцен, бывавших обыкновенно за обедом, — когда они только почти и встречались в последние годы.
Сколько раз Василий Михайлович давал себе слово молчать, упорно молчать, какие бы ехидные намёки жена не подпускала и какие бы гадости, облечённые в приличную форму, не говорила. Обыкновенно вначале он крепился, но затем не выдерживал — отвечал, и мерзкие, унизительные сцены нередко сопровождали обед. Супруги, не стесняясь, бранились при детях, при прислуге, а главное при этой бедной Шурочке, нервной и болезненной, на которую семейные сцены действовали угнетающим образом.
Бледный, с гневно сверкающими глазами, Василий Михайлович ходил, словно раненый зверь, по своему маленькому, очень скромно убранному кабинету. По временам он останавливался у дверей, прислушиваясь, не идёт ли жена, и, облегчённо вздохнув, снова нервно и порывисто ходил взад и вперёд, взволнованный и возмущённый, выкуривая папироску за папироской.
Горе, постоянно нывшее в нём, как ноет больной зуб, казалось после домашних сцен ужаснее и ощущалось острей. Дикая, чисто животная злоба мгновенно охватывала Ордынцева, и он, весь вздрагивая, невольно сжимал кулаки и с искажённым от гнева лицом произносил по адресу жены площадные ругательства и желал её смерти. То он чувствовал невыразимую тоску и отчаяние человека, сознающего непоправимость своего несчастия. И тогда болезненное, худое лицо Василия Михайловича принимало жалкий, страдальчески-измождённый вид, косматая голова поникала, и вся его высокая, худощавая и костистая фигура производила впечатление угнетённости и беспомощности.
— Идиот, что я на ней женился!.. — прошептал он с каким-то бесноватым озлоблением. — Идиот!
И в голове его, словно дразня, мелькал образ какой-то другой воображаемой женщины, с которой он, наверное, был бы счастлив и имел бы настоящую семью.